Глава 94.
Май 1950 года.
За окном пели птицы, ветерок шевелил нежные листики сирени, благоухание наполняло дом.
- Вот и новый день пришёл! — улыбнулся Фрол. — Хорошо-то как!
- Хорошо! И на душе покойно, — согласилась Аглая и тут же перешла к делу. — Мы с Марьей Георгиевной нынче к матери Параскеве собрались.
- Здорова ли она? — поднял брови Фрол.
- Здорова! Разве только ко хворым ходить положено? — засмеялась Аглая. — Годов матушке много, а дух в ней крепок. Ты, Фролушка, ежели мы задержимся, не серчай. Картошка в чугунке, чугунок на шестке, квас в подполе.
- Иди, иди, посиди с подружками! — ласково улыбнулся Фрол.
Аглая подхватила корзинку с гостинцами и вышла. Сухонькая, проворная. В молодые годы была пышногрудой, крепкой бабёнкой. Себе на уме бабёнкой, под стать мужу. Он, Фрол, в молодые годы путь искал для себя и потомства своего, со всяким народом якшался… Не обо всём людЯм знать надо было, а она, Аглая, знала да язык за зубами держала.
Эээх… бедно жили они в Курской губернии, шибко бедно. И силы были, и рвение, да без землицы ни силы, ни рвение не помогут. Где ж её взять, землю? Купить? На какие средства? Разбогатеть бы… Не так чтобы шибко, нет. Большого богатства Фрол не желал. Но достатка крепкого в избу хотел. Думал в карты играть, завёл себе товарищей, которые обучили его кое-каким премудростям, однако вовремя сообразил, что если у одного прибудет, то у другого убудет. В том, что прибудет именно у него, он не сомневался, да стало ему жаль тех, кто потеряет. Не захотел он состояния, на чужих слезах замешенного.
Стал Фрол тогда другие пути к достатку искать. В то время он странников всяких привечал в своём доме, которые на поклонение к святым местам шли. Надоумили они в Сибирь податься, на вольные земли. А что! Силы есть, желание есть, а там как Господь устроит. Фрол даже к старцу одному ходил в пУстынь, благословения взять. Старец задумку одобрил, только строго-настрого наказал не начинать дела грехом. Иначе, сказал, не будет доли ни тебе, не потомству твоему.
А как его без греха начнёшь? Деньги… кругом деньги нужны. Подобрал однажды Фрол купюры, потерянные выпившим купчиком, на них и переселяться решил. Маялся, сомневался — грех ли он совершил, взяв чужое, или нет. С одной стороны — не его это деньги были, а с другой — не ему ли Господь послал? Он, Боженька наш, разными путями помогает.
Вот у мужика одного из соседней деревни корова как-то сдохла, а ребят в избе мал мала меньше, и новую-то купить не на что. Стал тот мужичок в церкви горячо молиться, чтобы Всевышний помог ему. Закрыл глаза, бормочет в слезах. Чувствует, вроде как в руке его бумажка откуда-то взялась. Смотрит — деньги, ровно столько, сколько на новую корову надо. Он, мужик, в радости кричать стал, что услышал Бог его молитвы, всем купюру показывать, народ дивится. А уж когда он домой собрался, купчик, который рядом стоял, говорит: отдай мои деньги. Это, говорит, не Бог, это я тебе смеха ради в руку банкноту положил. Мужик ни в какую, до суда дело дошло. Ну, суд и постановил, что сам Господь вселил в купца мысль дать мужику купюру, следовательно, деньги мужиковы по правде.
Фрол часть подобранной наличности на церковь пожертвовал, часть брату Степану предназначил, чтобы и его с семейством на новые земли перевезти. Стёпа сам не особо бойкий был, во всём сомневался, и его страхи и переживания всегда на лице его написаны были, однако жена Стёпина Анфиса решительнее оказалась. Быстро собрала и детишек, и скарб, быстро погрузилась. В два дня готова была. Следом за братьями Гордеевыми и другие пустились в дорогу — Крупенкины, да Татанкины, да Рябковы, да Кузьмины.
Шибко боялся греха Фрол, старался искупить вину свою перед Богом. Оттого и старика осиротевшего в пути пригрел. Нет, дедушку Тихона ему и без того жаль было, да жалость не всегда плоды приносит. Жалость что — посетовал да прошёл мимо. Ты попробуй взвали груз на свои плечи! Взвалил Фрол, принял старика в семью, позаботился о нём. А тот в долгу не остался — рыбачил, за детишками общинными приглядывал, обучал из всяким нужным премудростям. Уж когда больным был, ещё одну службу сослужил — прикрыл грех Клашкин, а после кончины его остался девке в наследство его капитал, государством на обзаведение выданный. Не с пустыми руками пришла Клавдия к Путинцевым, обеспеченной невестой. Устин с Варварой её, конечно, и без приданого с радостью приняли бы, уж очень полюбился им маленький Парфён, да с приданым как-то спокойнее, и уважения от станичников больше. Хорошую семью Клаша с Семёном создали, большую. Жаль, гражданская война и смута её погубили. Сама Клавдия несправедливости не стерпела, сыновья её в партизаны против красных подались — виданое ли дело у трудящегося человека хлеб отнимать, кровью и потом заработанный! Всех и порешили карательные отряды. Потом Семён и товарищ его, которые с белоказаками в Китай уходили, вернулись, и их казнили. Остался один Парфён… В Красной Армии он воевал, награды за то имел, оттого и пожалели его, не тронули. От его корешка и пошла новая ветвь Путинцевых. Двое сыновей его из четверых жизни свои за Родину отдали. Один в сорок втором, под Сталинградом, а другой уже в сорок четвёртом, в Польше.
Брат Клавдии, Лёнька, с женой своей Зоей и детьми в Томск перебрался. Колька Рябков по навету Анютки Кормухиной осуждён был, в Томск сослан, а Лушенька, жена верная, за ним поехала, с ней и Зоя подалась — посмотреть, брата своего проведать, да там и осталась. Хорошо в Томске устроились. Не шибко богато, да разве это главное! Детишки, внуки…
Константин Котов председательствовал в Михайловке долгое время, потом уж по старости от дел отошёл, года два как не стало его. Всё-таки тяжёлая у него судьба была: детство сиротское, молодость бесшабашная, войны японская да гражданская; и расстреливали Константина, и возносили. Ксения, дочка его приемная, которая замуж за красного командира вышла, в Великую Отечественную пропала — ни слуху ни духу, Сергей-Севериан на фронте погиб, а Варфоломей теперь иереем в Васильевском храме. Одна нога деревянная, да это ему не мешает. А отец Антоний теперь не служит, слишком стар. Помогает Варфоломею понемногу, люди к нему на исповедь с охотой идут, потому что он и утешит, и совет дельный даст.
Фрол вздохнул — а у кого жизнь лёгкая? Вот хоть сыновей его возьми — Петра и Фёдора. Фёдор жене своей потачку с самого начала дал, Дарья его в лихие годы в банду привела, за это ему срок отбыть пришлось, когда советская власть установилась. И после освобождения покою ему не было от вздорной бабёнки, так и свела она его в могилу. Дети их Гордеевым как чужие, всё волком смотрят, больше к Дарьиной родне льнут. Фрол за них молиться никогда не переставал, а тепла и заботы от них не искал.
С семейством младшей дочери Катерины тоже близко не общались. Прогнала сватья Аглаю, когда Фрола арестовали, испугалась. Потом, когда его оправдали, когда обосновались Гордеевы в монастыре, прибежала дурная баба, прощения просила, юлила. Фрол с Аглаей её, конечно, простили (а чего ради обижаться, душу себе поганить? если осознала и раскаялась искренно, то Сам Господь её простит, а на нет и суда нет), ради дочери приняли радушно в избушке своей, однако с ответными визитами не ездили. Катерина иногда проведывала родителей, этого хватало.
С Любашей и её роднёй дружили лучше, встречались теплее. Правда, не особо часто, потому что перебрались те в Омск, муж её Василий в тепловозоремонтные мастерские устроился. Пётр с Феклушей так в Соловьином Логу и жили. Петра перед самой войной простуда скосила, Фёкла одна осталась. Ребята скучать ей не давали — не успела младших детей вынянчить, старшие стали ей внуков подсыпать. Война трёх сыновей Петровых унесла.
...Загалдели за окном ребятишки. Фрол посмотрел на часы — надо же, не заметил, как целый час после ухода Аглаи просидел! Уже и ребята встали, по своим ребятским делам понеслись. Скоро Мишка Ветров приедет на лето из Германии, написал ребятам заранее. То-то Марья Георгиевна рада! Внучок…
Они, Ветровы, уж сколько лет в Германии живут, в городке каком-то, который после войны под советское управление попал. Фома летает, Евдокия врачом в полку, мальчишка в школе при части обучается. Ещё двух девочек-близняшек родили. Фома после войны ездил на Кавказ, в станицу Галюгаевскую, нашёл родителей товарища своего Мартына. Тем тоже не сладко пришлось, почти год под немцами были — вишь как, война и к ним пришла! Рассказал старикам про то, что жив остался подвигом и гибелью их сына, помянул его с пришедшими послушать историю станичниками, помог на току отремонтировать веялку. Нашёл и родственников второго Мартына, которого оставил в партизанском отряде. Надеялся, что узнает о нем что-то доброе, но увы… Что же, зато у родителей осталась надежда, что однажды их сын вернётся и скажет: «Я пришёл, встречайте!».
- Фрол Матвеич! — в окно заглянула улыбающаяся мордаха. — Доброе утро! А что, Аглая Петровна дома?
- На пасеку ушла она, Юленька! — улыбнулся Фрол. — Что-то срочное у тебя?
- Нет, не срочное. У мамы Тони скоро именины, так я хотела посоветоваться насчёт подарка. Ну ничего, приду завтра.
Убежала… Хорошая девочка. Теперь уже женщина, потому что сыночек у них с Максимом растёт, а всё такая же девочка — хрупкая, юная. Дай Господь им всякого блага!
Антонине-то с Геной радость на старости лет! Ээххх… вот так бывает! Живут люди, из беды голову поднять не могут, уж и крест на жизни своей поставят, а Господь им радость нечаянную даст, утешит, к новой жизни возродит! Кто-нибудь скажет: не Господь то даёт, а судьба, или ещё что… Ну-ну… Пусть скажут… Вот как Игнатьев. Сколько лет гнал он тех, кто в Бога верит, а теперь сам где-то на Урале в обители монашествует. Перевернула его война…
Любопытно, перевернула ли она тех, кто монахинь на пасеке обвинял? Тех, кто отдавал приказ провести женщинам медицинский осмотр, чтобы доказать фиктивность их брака и обвинить их в заговоре против советской власти? Поговаривали, что взглянув на красивое и величественное лицо матери Параскевы, не посмел пожилой доктор осматривать её, а вместе с нею и Варвару с Таисьей. Написал медицинское заключение, рискуя собственной жизнью. Узнали бы следователи — не пощадили бы самого врача. Однако благоговение перед Господом сильнее оказалось, чем страх за свою судьбу. Уж бедных женщин и в тайном проведении богослужений подозревали, и в получении писем из-за границы, и в шпионаже! И если первые два пункта были чистой правдой… ну, почти, потому что писем было всего два — для матери Параскевы из Италии от родной сестрицы… то третий не лез ни в какие ворота, и это чувствовали сами следователи. Пришлось женщинам немного помаяться в тюрьме в тридцать восьмом, но с Божьей помощью остались они живы и вернулись на пасеку. Видно, не все их дела земные завершены были.
Конечно, не все! Сколько детишек они приютили, сколько эвакуированных женщин пригрели, сколько мёда для фронта сдали! А уж про посылки с вязаным и шитым для бойцов и говорить нечего! Эвакуированные после Победы уехали, Элеонора малышей своих забрала. Первое время тосковали монахини на опустевшей пасеке, а потом смирились. В конце концов, тоска — это для мирян, а монахиням привязываться душою к земному не положено.
А Анютка Гордеева тосковать не стала. Подобрала сироток брата и сестру, беспризорничавших на каком-то вокзале, отмыла, приласкала, детьми своими назвала. Митрий войну в генеральском звании окончил, в отставку вышел, получил квартиру в Ульяновске с чудесным видом на Волгу. Звал родителей в гости, да где уж им по гостям разъезжать! Поблагодарили Фрол с Аглаей детушек родных, благословили устроиться на новом месте, однако в дорогу не тронулись.
Родные-то детки у Митрия с Анюткой в войну за Родину головы сложили. Сама Анна партизанила, головой своей рисковала. Узнал бы Майер, что «хохлушка Ганна», потчевавшая его сытной сдобой, на самом деле жена высокопоставленного советского офицера и разведчица, что она прячет в подвале раненых, хватил бы его Кондратий. И некрасивая Яринка с несчастной физиономией была Анне под стать: хорошо играла дурочку, выражение лица её не менялось, что бы она ни услышала, и фашисты поверили, что она ничего не понимает, перестали обращать на неё внимание и спокойно обсуждали при ней свои дела. От них же она и узнала, кого приставили к Анне соглядатаем после ликвидации предателя Гролинского, и та легко обходила все расставленные ей ловушки. После освобождения Донбасса Ирина была вызвана в Москву, где получила новое задание. Её снова забросили в тыл врага, на этот раз в Германию, и она с честью справилась с поставленной задачей. Теперь Ирина уже не тряслась всякий раз от страха, теперь она помнила наставления Анны, брала пример с её спокойствия и веры в то, что Сам Господь её защищает. Она поняла, что так, в твёрдом убеждении в Его защите, жить проще и легче. После войны она нашла Анну, и дружба двух женщин продолжилась, хоть и по большей части на расстоянии и в письмах.
… Гомонили на лужайке ребятишки. Фрол улыбнулся — жизнь продолжается. Вырастут эти дети, родятся новые, и снова будут звенеть голоса на родной земле. На земле, обжитой дедами и прадедами, обработанной их руками, удобренной их потом, политой их кровью. Фрол взглянул на обветшавшие купола монастырских церквушек. Ничего, придёт время, и за все страдания и муки даст Господь стране хорошего правителя, и засияют по всей России кресты на храмах, обновятся купола, снова поплывёт колокольный звон. Не пропадёт русский народ, только б держался крепко за Господа, а уж Он Сам спасёт и выведет куда нужно.
Фрол всю жизнь свою за Него держался, боялся согрешить. Сперва из страха — страха Божьего наказания, страха, что не будет потомству его доли. И достаток воспринимал как Божий дар за свои добрые дела. А когда случилась революция, когда лишился он своей маленькой власти, дома, земли, осознал он всю тленность и эфемерность достатка. В тюрьме и на каторге Фрол держался за Бога, чтобы не погибнуть от скорби своей и от страданий. И странное дело — в самые тяжкие минуты он чувствовал Его присутствие. Сам Искупитель сидел у его постели, когда он болел, протягивал ему руку, когда он тонул, поддерживал его, когда он выдыхался. И к своему удивлению, Фрол в эти минуты испытывал чувство, описать которое словами он не мог. Счастье? Пожалуй, что и так, но его чувства были сильнее счастья. Блаженство? Не совсем… Да и стоит ли пытаться выразить это словами?
И Фрол увидел Его совсем другим. Не строгим Судиёй, наказывающим за грехи и награждающим за добрые дела, а добрым и любящим Отцом. Теперь уже он боялся греха, потому что грех оскорбляет Его. Можно ли творить злое, сознавая, что это злое добавляется к тем страданиям, что перенёс Господь на кресте, что оно снова и снова распинает Его? Нет…
Теперь уже Фрол не боялся за себя. Теперь он знал, что не добрыми делами спасается христианин — добрые дела он должен делать всегда, если он и в самом деле христианин, что сколько бы он ни творил добра, всё это несравнимо с тем, что даёт ему Бог по Своему человеколюбию. Теперь Фрол понял, что только великое Его милосердие способно спасти грешника. И всё, что нужно — верить и держаться за Него. И тогда - «невозможное для человека возможно Богу».
----------------
Дорогие мои читатели! Вот и закончилась история о переселенцах, их судьбах, о вере простого русского мужика. Надеюсь, она была интересна вам так же, как и мне самой.
Новая история выйдет недели через две. Сначала нужно отвыкнуть, оторваться мыслями и душой от Гордеевых :)
Желаю всем доброго здоровья, счастливых и радостных праздников и крепкой веры! До встречи!
Новая повесть следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 93) Самое главное свершилось!