Глава 93.
Сентябрь 1945 года.
По избе плыл тёплый запах выпечки. Хлопотала у печи Аглая — хрупкая и светлая, в белом фартучке поверх синего в мелкий цветочек платья. Фрол достал из подпола бутыль с прозрачным, будто родниковая вода, содержимым, поставил в уголке, и та сразу же начала покрываться капельками росы.
- Мам, ну что ты сама канителишься? — вошла с улицы Анна с тазом, полным намытой картошки. — Я сейчас всё сделаю!
- А мне что же — сложа руки сидеть? — улыбнулась Аглая.
- Ну и посиди. Небось, немало потрудилась за жизнь свою! — Анюта принялась загружать картошку в чугунок.
- И тебе работы достанет, не боись! Вот, думаю, не мало ли нам барашка будет на всех, а? Может, и другого забить? Да и о том тревожусь, хватит ли нам места в избе? Считай, мы с Фролом, да ты, да Стёпа, да Панкратьевы, да Марья Георгиевна с Иваном и Мишкой, да Виктор с супругой, да Пал Иваныч… Человек пятнадцать наберётся!
- В тесноте да не в обиде! — махнула рукой Анна. — И барашка не нужно. Угощений будет — как на хорошей свадьбе!
- Как так? — Аглая удивлённо посмотрела на дочь.
- Тётю Тоню сейчас встретила. Начинила она сазанов овощами, да грибов в сметане натушила, да ещё разной снеди наготовила. Говорю же — будто на свадьбу!
- Лучше, чем свадьба, доченька! Есть чему радоваться, что праздновать! Такая война кончилась!
- Ой! — Анна подошла к окну. — Кто-то приехал к нам! Женщины какие-то!
- Матушка Параскева! — всплеснула руками Аглая и кинулась вон из избы. — Радость-то какая! И Варвара с нею, и Таисья! Она, матушка, болела шибко, а без неё и сёстры ехать не хотели, так видишь, всё-таки приехали!
- Приехали, приехали, Аглаюшка! — ответила с радостной улыбкой Таисья, помогая матери Параскеве сойти с повозки. — И отец Антоний с Варфоломеем сейчас прибудут. Как же мы в стороне останемся, коли народ радость такую празднует! И немца одолели, и японца теперь успокоили!
После объятий, и поцелуев, и слёз, и горестных вздохов женщины снова занялись земными делами.
- А мы, Аглаюшка, тоже с угощеньями! — Варвара принялась вытаскивать из телеги большие корзины, увязанные чистыми тряпицами.
- Аглая Петровна! — от монастырского двора скорым шагом, почти бегом, шёл Уманский. - Мне сказали, что у вас гостей много нынче.
- Много, Пал Иваныч! — Аглая радостно махнула высохшей рукой. — Так славно!
- Так чего же в избе тесниться? Открою-ка я клуб! Там и накроем столы, там и посидим по-хорошему!
- А что же, - согласилась Агафья, - тоже дело!
Закипела работа, и скоро посреди клуба поставлены были длинные столы, покрыты белыми холстинами, а на них расставлены угощенья. Не особо роскошные, из первого послевоенного урожая, почти целиком сданного государству, да в радости любое яство радует.
- Ну, - поднялся Фрол, взяв в руку стопочку, - вот и настал долгожданный день. Вот и собрались мы все вместе, чтобы поблагодарить Господа за наступивший мир, порадоваться возвращению и спасению живых и вспомнить тех, кого с нами уж больше нет. Тех, кто жизни свои положил, чтобы мы вот так, за богатым столом, в тишине и покое, могли посидеть.
Завздыхали, потянулись к платочкам гостьи. У кого в семье не было потерь!
- Первым делом, - опустил голову Фрол, - помянем нашего Сергея, отца Севериана… Сложил голову наш батюшка в самом вражеском логове, в Берлине, спасая немецкую женщину с дитёнком из горящего дома. Фашист нарочно приманивал наших военных этой жёнкой, знал, что русский человек не сможет равнодушно смотреть на муки неповинных людей. Фашиста этого, само собой, прищучили, да только отца Севериана уж не вернуть было.
- Царствие небесное… - тихо выдохнул кто-то.
- Она, немка, хоть спасибо сказала за спасение? Помнить-то будет? — поднял голову одноногий Иван, старый авиамеханик, прижившийся при детской коммуне и много лет учивший сирот физике; уж он-то хорошо помнил немцев по прошлой войне.
- Главное — чтобы мы помнили! — ответил Фрол. — А отец Севериан своё вознаграждение у Господа получил. Смотрит Боженька на сердца наши и ищет в них любви к ближнему своему. И нет выше той любви, как если кто положит душу своя за друзей своих. Рядовой Котов за дитё врага своего положил. Помянем же его!
- Налейте и мне! — послышался от двери голос.
- Вот и Константин приехал, - не удивился Фрол.
- Я хоть и не кровный отец Сергею был, а всё же рос он на глазах моих, - Константин прошёл к столу и взял в руку налитую стопку. — Моим названным сыном был.
- Помянем, друзья мои, и ребят из коммуны нашей. Почти половина парней, ушедших на фронт, сложила там свои головы. Погиб Алексей Серов, Серый, машинистом он был, водил эшелоны к линии фронта. И Василий Гирькин остался лежать в холодной сталинградской степи, и супруга его Ася Воронина, воспитанница наша, которая служила связисткой. Опустела без них школа в Тобольске, в которой они учительствовали до войны. Григорий, который ДнепроГЭС строил, партизанил…
… Входили в клуб люди, присаживались к столу. Всё свои — кто из коммуны, кто из колхоза, кто с завода. Всем нашлось место, всем нашлись чарка и угощение. Вспомнили тех, кто ушёл ко Всевышнему, исполнив свой долг на земле, вспомнили и живых.
- Евдокия Ивановна Ветрова, военный врач, орденоносец, прошла с санитарным поездом всю войну — от первого дня до последнего. Теперь в Москве, скоро получит отпуск и приедет, - объявила Марья Георгиевна. — Вот… ждём…
Ей было и радостно, и грустно. Ведь Дуняша приедет не просто проведать свою постаревшую учительницу и приёмную маму. Она вернётся за сыном — шестилетним Мишкой. Пусто, пусто станет в избе без мальчонки! А что делать? Евдокия — мать, да и в городе возможностей для развития Михаила несравненно больше, чем в маленькой деревне, прилепившейся к монастырской стене.
- Я тоже жду… - тихо сказала ей Таисья. — Элеонора скоро за ребятами явится. Ты, Марья Георгиевна, Дуняше не чужой человек, она к тебе приезжать будет, да и ты в гости всегда наведаться можешь. А мы? А я? Кто я этим ребятам? Уедут и забудут нас…
Марья Георгиевна вздохнула. Тяжко ей, а другим-то тяжелее. Привязались монахини к детям, всю нерастраченную материнскую любовь им отдали, полюбили их всем сердцем, а теперь станут ниточки эти рваться, да всё по-живому, всё с кровью.
- А муж-то Дуняшин, лётчик, жив ли? — спросил кто-то из деревенских.
- Фома Ветров жив! В войне с Японией повоевать ему пришлось, высокое звания Героя Советского Союза ему присвоено! — с гордостью сказала Марья Георгиевна. — Обещал проведать нас, когда отпуск получит!
- Вон оно как! Героя Советского Союза! — закивали головами гости. — Подумай!
- А ведь сиротка был, беспризорник… Поди, и воровать приходилось в гражданскую… - подал голос тщедушный мужичок из колхозных.
- Не вспоминай! — прервала его жена, баба здоровая и крепкая, сунула ему увесистый кулак в бок. — Небось и сам не ангел.
- Да я что… Я наоборот, я говорю, вишь, как взлетел он…
Новый тычок под рёбра заставил мужика умолкнуть.
- Воровать ему, как и большинству беспризорных ребят, конечно же, приходилось, - прокашлялся Уманский. — Однако стыдиться этим нет оснований: советская власть дала детям воспитание и образование, возможность получить достойную профессию.
- Вот и я говорю! — выкрикнул мужичок, опасливо покосившись на супругу.
- Здесь, среди нас, есть те, кто воевал честно и вернулся с фронта хоть и раненым, но живым! — Уманский предпочёл перевести разговор в другое русло. — Вот Филипп, член колхоза «Заветы Ленина», который освобождал Европу, Семён, артиллеристом прошёл от Москвы до Праги. Варфоломей, потерявший ногу в боях за Белоруссию. Степан, наш воспитанник, воевавший в пехоте, Максим, сын наших Геннадия и Антонины, танкистом освобождавший Венгрию. А ещё много других советских людей. Низкий поклон вам, товарищи! Вам предстоит ещё много, много труда. Но вы всё выдержите, всё сможете, потому что самое главное вы уже сделали — освободили мир от фашизма. Будьте же сильны и здоровы, родные наши!
Загомонили люди, подняли стопки.
Прошла торжественная минута, и разговоры полились легче, непринуждённее.
- Вот скажи, батюшка, - обратилась грозная супруга разговорчивого мужичка к отцу Антонию, - отчего люди мирно не живут? Отчего так часто войны бывают, а? Жили бы себе тихохонько, трудились, на чужое не зарились, а?
- Господь наш Иисус Христос к этому и призывает нас, - Антоний провёл ладонью по белой бороде. - Любите, говорит, друг друга. А если любишь кого, разве станешь с ним воевать? Вот когда нет любви, нечистый легко в душу входит и толкает на всякое дурное. Зависть и злоба в пустой душе поселяются. Хочется власти и богатства. Над другими поглумиться хочется. От этого и войны случаются.
- Отчего же Господь нечистого не укоротит? — не унималась баба. — Ведь Он же может его уничтожить! Некому было бы людей на грех толкать. И бед бы не было…
- Мёртвый тогда был бы мир… - вздохнул Антоний.
- Как так? — удивилась баба.
- А как бы ты узнала, хороший ли человек рядом с тобою или дурной, если бы беды не было? Хороший в беде поможет, а дурной бросит или, того хуже, утопит. Как бы ты себя узнала? Как бы почувствовала, как сильно ты любишь ближнего своего, если бы не грозила ему погибель? Как бы ты узнала, способна ты ради ближнего своего душу свою отдать или нет? Война — страшное дело, однако же она каждого из нас наизнанку выворачивает и нутро наше нам показывает — цельное оно или гнилое.
- Неужто нельзя одними добрыми делами нутро своё показать?
- Выходит, нельзя… Иной человек вроде и добро совершает, а в помыслах у него злое.
- А всё-таки Бог этот ваш жестокий. Нет в Нём справедливости! — с болью и горечью в голосе сказала женщина из эвакуированных, пришедшая на праздник вместе с приятельницами-колхозницами.
- Наше счастье, что Он не справедлив, а милостив, - улыбнулся Антоний.
- Как это?
- Ежели по справедливости, то каждый из нас достоин наказания и муки. А Он милостив. Каждому из нас он прощает грехи, только попроси.
- Господь не справедлив, а милостив… - в задумчивости повторил тщедушный мужичок. — Вот такие, значицца, дела…
- А скажи мне, батюшка, отчего вы говорите, что мы в грехах рождаемся? — не отступала женщина. - Это как же понять? То есть человек родился, и он уже весь в грехах? Он ещё говорить-то не может, не понимает ничего, чист, как белый листик, а уже в грехах?
- Нет у него греха, а склонность к греху есть. Подрастать станет — склонность эта будет сбивать его с пути праведного.
- Склонность, значит! Ну да, ну да! Говорят же, что после грехопадения Адама существо человеческое повредилось, грешным стало. Бред! Какое-то мракобесие! Как человеческое существо могло повредиться?!
- Я это так понимаю… - мягко сказал Фрол. — Истина Господня есть свет духовный. Где есть свет — там любовь и правда, где нет света — там грех и зло. Господь — источник света, и как на лампе или на Солнце нет тени, так и в Боге нет никакой неправды и греха. Адам и Ева имели этот свет в себе, вроде как свечечки маленькие горели и рядом находящееся освещали. Заговорив с Нечистым, Ева этот свет потушила и, погрузившись во тьму духовную, они с Адамом согрешили. С тех пор блуждают потомки их во тьме, ежели Господь не осветит их светом Своей Истины. Однако же мы таковы — один бок Боженьке подставляем, другим во тьме оказываемся. Так и грешим каждодневно. От греха душенька наша страдает, болеет, растрёпывается, как старая метёлка, а от неё уже и тело заболевает. Покаешься пред Господом, подставишь ему пятна свои, чтобы Он осветил и излечил их, и тело здоровее становится.
- Но ведь это антинаучно! — женщина приложила ладони к лицу. — Это бред! Душа… болеет… от души тело… Нет никакой души. Есть сознание, разум, есть психические функции организма!
- У тебя муж где, милая? — улыбнулся Фрол.
- Не знаю. Пропал без вести… - по её лицу скользнула болезненная гримаса.
- Любишь ли ты его?
- Что за вопросы?! Конечно!!!
- А когда вернётся твой муж… он вернётся, ты верь!.. когда он вернётся, как ты докажешь ему, что любишь его?
- Моя верность ему не сможет быть доказательством? Мои объятия, моя нежность? — женщина закрыла глаза в каком-то неистовстве, не обращая внимания на окружающих.
- Верность? — повторил Фрол. — Может быть, у тебя просто не было возможности изменить? Объятия и нежность? Любая женщина, тоскующая по мужской ласке, может быть нежной.
- Что..? — женщина растерянно посмотрела на старика.
- То-то же. Это не доказательства. Но любовь-то есть, ты же в этом не сомневаешься. Думаешь, что это у тебя психическая… как ты сказала… болит? Невозможно увидеть душу, невозможно увидеть Бога. Но Он и есть Любовь.
Женщина молчала, пытаясь уразуметь услышанное.
- А скажи, Фрол Матвеич, - подал голос артиллерист Семён, - ты всё понятно толкуешь, растолкуй, отчего нас, русских, недолюбливают в Европе?
- Недолюбливают? Разве не с цветами вас встречали в освобожденных городах? — удивился Фрол.
- С цветами. Радовались, улыбались нам, фрукты выносили. Только радость их такая… Настанет день, и забудут они, чем обязаны советскому солдату. Было уже такое, забыли, к примеру, болгары, как русские освобождали их от турецкого ятагана, снюхались с Гитлером. Так вот, был у нас такой случай в Чехии. Тогда встретились наши части с американскими. Парнишка один из нашего подразделения спас мальчонку чешского, который выпал из окна. Стоял на подоконнике, махал ручонками и свалился. А окно высоко — третий этаж, внизу брусчатка. Ну, наш-то и метнулся вовремя, подхватил ребятёнка. Маманька его кричит, в истерике бьётся, а наш командир ей говорит: успокойтесь, гражданочка, сын ваш цел и невредим. Думаете, она за спасение дитяти хотя бы магарыч выставила в благодарность? Не тут-то было! Даже спасибо не сказала. Хлюп да хлюп носом. Зато американцам угощение устроила. За что? А просто за то, что они славные и красивые. Выходит, недолюбливают они нас?
- Ну, ты по одной глупой бабёнке по всему народу-то не суди, - качнул головой Фрол. — Кто-то забудет, кто-то навек благодарен останется. Да и о том не горюй, если не любят. В Евангелии об этом прописано. Читал ли Евангелие?
- Не читал. Неужто прописано?! Об этом?
- А я читал! — заявил Филипп.
- И что?! — повернулся к нему Семён.
- Вот ты помнишь, что видно, когда в окопе сидишь?
- Нуу… помню…
- Впереди поле, справа горка, слева роща. На поле всё простреливается, хорошо бы укрыться в роще. А если горку взять, то оттуда хорошо будет вся округа под прицелом. Так ведь?
- Ну… так…
- А на самолете поднимись — за рощей враги засели, только сунься, а между окопом и горкой овраг глубокий имеется, через который пушки не протащишь. И выходит, единственный тебе путь — через поле. Так и с Евангелием у меня вышло. Раньше как из окопа мир видал, а прочитал — будто с самолета всё разглядел.
- И что разглядел? — поинтересовался артиллерист.
- Не смогу красиво сказать, пусть лучше Фрол Матвеич, - смутился Филипп.
- Скажу, как смогу! — согласился Фрол. — Русский человек старается по заповедям Господним жить. Заповедь Христова — возлюби ближнего своего как самого себя. Советский солдат от себя отрывал, кормил голодных европейцев, спасал жизни их детям, не жалел себя ради сохранения их городов. Получается, взял он крест на плечо и пошёл вослед за Христом, как и сказано в Писании. И говорит Господь в Евангелии: «Если Меня гнали, будут гнать и вас». Говорит он это апостолам Своим, но касается это всех последователей Христовых. «Если бы вы были от мира, то мир любил бы своё, а как вы не от мира, ненавидит вас мир».
- Да ведь мы, советские люди, не ради Христа всё это делаем! — снова подала голос женщина из эвакуированных. — Это в нашем воспитании, это в нашей крови!
- Тысячу лет предки наши следовали за Христом, оттого и вошло это в нашу плоть и кровь.
- Выходит, это плата нам за следование нашим принципам? За следование заповедям?
- Вот и посуди, чья любовь и расположение тебе важнее — Самого Христа или людей, живущих в другой стране! — улыбнулся Фрол.
Он поднялся и вышел под звёздное сентябрьское небо. В клубе гомонили люди, что-то обсуждали, смеялись. Заиграла гармошка, женщины неуверенно, пробуя голос, запели.
Фролу было радостно. Эту радость не затмевала печаль по невернувшимся с войны внукам и воспитанникам. Самое главное свершилось — настал мир. С Божией помощью пришла Победа! Слава Тебе, Господи!
Поздравляю всех моих читателей с великим Праздником Победы!
Окончание следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 92) Слабак
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то окончание повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit