Агата сказала мне однажды:
– С тобой тяжело дружить.
Я тогда не поняла, а сейчас жалею, что сразу не поняла.
Мы познакомились, когда она пришла к нам в отдел, худая, высокая, в толстовке с капюшоном, с черными гладкими волосами, собранными в хвост. С родинкой над губой, с резким голосом и привычкой обрубать фразы на полуслове. Я тогда подумала: нервничает, бывает. Помогла ей разобраться с программой, показала, где кулер, где можно поесть нормально, а не бутерброд над клавиатурой. К обеду мы уже болтали так, будто знакомы полжизни.
Потом все покатилось само. Обеды вместе, вечера после работы, общие праздники. Агата жила одна в съемной квартире на окраине, и я быстро стала тем человеком, которому звонят, когда что-то случается. Надо сказать, случалось у нее часто. Однажды среди ночи позвонила, в подъезде вырубился свет, щиток не работает, она в темноте одна, голос срывается.
Я приехала с фонариком на телефоне, мы с ней полчаса искали нужный рубильник в подвале, потом вызвали аварийку, сидели на лестнице, пили чай из термоса. Смеялись.
Она тогда сказала:
– Жанна, ты единственный нормальный человек в моей жизни.
Мне было приятно, что уж тут.
Потом был шкаф. Агата купила по акции здоровенный шкаф-купе, дешевый, он приехал в плоской коробке с инструкцией на непонятном языке. Мужа у нее не было, собирать некому. Я приехала с отверткой, нашла видео на телефоне и провозилась до позднего вечера.
Дмитрий, мой муж, звонил, спрашивал, когда вернусь. Я отвечала:
– Скоро, скоро, – и прикручивала очередную полку.
А на работе я закрывала за нее отчеты, когда она не успевала. Подсказывала, поправляла, иногда переделывала целые разделы молча, без упреков. Конечно, мне это стоило вечеров дома, но я думала: подруга же, не чужой человек.
Впрочем, дело было не только в помощи. Мы правда дружили. Ходили в кино, гуляли по набережной, она приезжала к нам на дачу. Я привозила ей пироги с капустой, она их любила, а готовить не умела.
У меня на полке стояла фотография: мы на шашлыках, загорелые, в дурацких панамах, обе хохочем.
Я вставила ее в рамку, деревянную, с резьбой, красивую.
Потом, незадолго до Нового года, Агата потеряла ребенка. Она была на раннем сроке, почти никто не знал, но мне рассказала. Я приехала к ней в тот же вечер, сидела рядом, гладила по голове, молчала, потому что подходящих слов в такие моменты не бывает.
Привезла бульон, заварила ей травяной чай, осталась ночевать на диване. Утром она сказала: «Спасибо». Коротко. Без пояснений.
После этого я заметила, что что-то сдвинулось, но объяснить не могла.
Первый звоночек случился в конце зимы. Коллеги собирались после работы: Рита, Света, еще кто-то из соседнего отдела. Я узнала об этом случайно, листала общий рабочий чат, наткнулась на фотографию. Рита выложила, они все сидят в кафе, смеются, на столе бокалы, тарелки с закусками.
Агата в центре, голову откинула, хохочет. Рядом с ней – Света из бухгалтерии, которую я едва знала.
Меня не позвали.
Я перечитала чат – нигде ни слова о встрече. Может, случайно собрались? Может, Рита позвала кого попало, а я просто не попалась на глаза? Я отложила телефон, поправила волосы за ухо (привычка, которая выдавала, что я нервничаю, хотя сама этого не замечала) и сказала себе: ерунда, не бери в голову.
На следующий день на работе Агата вела себя как обычно. Кивнула при встрече, спросила что-то про отчет, ушла обедать одна. Раньше мы всегда обедали вместе, это было само собой, без договоренности.
Теперь она уходила молча, не оглядываясь.
Я дождалась вечера, подошла к ней в коридоре. Спросила прямо, потому что не умею иначе:
– Агат, я что-то не так сделала? Ты обижаешься?
Она посмотрела мимо меня, поправила лямку сумки.
– Все нормально. Устала просто.
– Точно?
– Жанна, не выдумывай.
Я кивнула, отступила. Поверила? Нет. Но что я могла, допрашивать? Мы не на суде. Я пошла к машине, села за руль, долго не заводила мотор. Просто сидела, держала руки на коленях, смотрела на стоянку. В голове вертелось: может, правда устала, может, после того, что случилось с ребенком, ей нужно время. Конечно, нужно. Разумеется. Я завела мотор и поехала домой.
Дмитрий в тот вечер ничего не спрашивал. Сидел на кухне в своем вязаном свитере, листал что-то в телефоне, говорил негромко, он всегда говорил негромко, будто экономил слова.
Я грела ужин, он молча ел, потом убрал тарелку. Только когда я села рядом, он посмотрел и сказал:
– Ты опять из-за нее?
– Из-за кого?
Он не стал уточнять. Только потер подбородок, его привычка, когда что-то хотел сказать, но решал, что не стоит.
Я решила устроить ужин у нас дома. Позвать Агату, Риту, еще пару коллег. Сделать красиво, по-настоящему: салаты, горячее, торт. Мне казалось, что если мы соберемся вместе, как раньше, все вернется.
Глупость, конечно. Но я верила.
Агата пришла. Это уже было хорошо, я боялась, что откажется. Пришла в своей толстовке, с гладкими волосами, собранными плотнее обычного, как будто стягивала не волосы, а себя. Разулась в прихожей, окинула коридор быстрым взглядом, прошла на кухню.
Я готовила весь день. Запекла курицу с травами, нарезала овощи, сделала салат с гранатом, Агата его когда-то хвалила. На столе лежала скатерть, которую мы с Дмитрием покупали на годовщину, стояли тарелки из хорошего сервиза, горели свечи.
Рита принесла вино. Света – торт из кондитерской.
Сначала все шло нормально. Разговоры, смех, Рита рассказывала что-то про отпуск, Дмитрий вежливо кивал, подливал всем воды. Агата молчала больше обычного, но улыбалась краешком рта, осторожно, будто примеряла чужое выражение лица. Я заметила: она не притронулась к вину. Раньше всегда пила, немного, но с удовольствием.
После потери ребенка – перестала. Горе она носила молча, и заметить его можно было только вот по таким мелочам.
А потом началось.
– Красиво у тебя, – сказала Агата, обводя кухню взглядом. – Ремонт хороший. Тебе-то хорошо, муж рукастый.
Она сказала это без злости, но с такой интонацией, от которой хочется оправдаться, хотя ты ни в чем не виновата.
– Дмитрий старался, – ответила я, потому что не знала, что еще сказать.
Дмитрий действительно сам клал плитку, менял проводку, шпаклевал стены. Но в этом не было ничего, за что нужно извиняться.
– И салат у тебя идеальный, – продолжила Агата, ковыряя вилкой гранатовые зерна. – Ну у тебя всегда все идеально, Жанна. И на работе, и дома. Даже дети послушные.
Рита хмыкнула, видимо, приняв за комплимент. Света потянулась за хлебом, не заметив ничего. Дмитрий сидел в углу, крутил в пальцах вилку, медленно, будто раздумывал, не вмешаться ли. Не вмешался.
Я промолчала. Убрала пустую тарелку, поставила на стол горячее, курицу с розмарином и картошкой, которую чистила утром, пока младший рисовал за этим же столом, а старшая делала уроки в соседней комнате. Обычная жизнь, ничего идеального, просто работа, которую никто не замечает, пока ты не перестанешь ее делать.
– Легко тебе с двумя, когда мать помогает, – добавила Агата, не поднимая глаз. – Мне вот некому.
В этом «мне вот некому» было столько боли, что я растерялась. Хотела сказать: мама приезжает раз в месяц, а все остальное время я кручусь одна между работой, уроками, готовкой, стиркой и ночными кошмарами младшего. Но не сказала, потому что поняла: дело не в фактах.
Агате было неважно, как оно на самом деле. Ей было важно, как это выглядело снаружи. А снаружи у меня – муж, дети, квартира, мать.
Потом она увидела фотографию в рамке с шашлыков.
– Даже рамка у тебя дорогая, – сказала Агата и засмеялась коротко, через нос, будто чихнула.
Я стояла у плиты, держала лопатку, которой только что перекладывала курицу. Пальцы на ручке напряглись так, что лопатка мелко задрожала. К горлу подкатила тяжесть, какая бывает перед грозой, когда давит и не отпускает. Я выдохнула, отвернулась к раковине, открыла воду. Шум воды помог, заглушил мысли.
Гости разошлись после десяти. Агата ушла первой, не помогла убрать со стола. Рита задержалась, помогла составить тарелки в раковину, тихо сказала:
– Она странная стала, да?
Я пожала плечами. Странная – это мягко сказано.
Дмитрий убирал стулья, молчал. Когда Рита ушла, он посмотрел на меня долго и сказал:
– Хватит тянуть ее за уши.
Я не ответила. Но подумала впервые, мельком, как случайную мысль, от которой хочется отмахнуться, а вдруг дело не в усталости и не в горе? Вдруг Агата просто не может простить мне то, что у меня есть, а у нее – нет?
Мысль была неудобная, стыдная, и я задвинула ее подальше. Помыла посуду, вытерла стол, легла.
Провалилась в сон только под утро, когда за окном уже начало светать.
Через несколько дней приехала мама. Нелли Васильевна, тонкая, сухая, с короткой стрижкой и привычкой улыбаться краешком губ, отчего никогда не поймешь, одобряет она или иронизирует. Свитер вытянутый, один и тот же, сколько помню. Говорила коротко, без предисловий, будто каждое слово стоило денег.
Она приехала помочь с детьми: младший болел, старшая готовилась к контрольной. Я варила суп на кухне, мама сидела за столом, чистила морковку. Разговор начался сам собой, как всегда у нас, с быта перетек в главное.
Я рассказала ей все. Про посиделки, на которые не позвали. Про ужин, на котором каждое слово Агаты цепляло. Про рамку. Про «мне вот некому».
Рассказывала спокойно, без слез, только голос садился, и я откашливалась.
Мама слушала, не перебивала. Дочистила морковку, вытерла нож, положила на стол. Потом сказала:
– Жанна, ты ни в чем не виновата.
Я открыла рот, чтобы возразить (привычка), но она подняла руку.
– Подожди. Зависть – это не про тебя. Это про их боль. Она ребенка потеряла. Ей больно так, что показать не может, а спрятать не получается. И тогда бьет по тебе, потому что ты рядом, у тебя есть то, чего нет у нее.
– Но я же не виновата, что у меня есть дети.
– Конечно, не виновата. Только зависть не разбирает, виноват ты или нет. Она просто ищет, по кому ударить.
Я молчала. Смотрела в кастрюлю, где закипал бульон, и думала: вот оно, вот то слово, которое я боялась произнести. Зависть. Не усталость, не горе, а зависть.
Мама назвала это вслух, спокойно, без нажима.
– Не все дружбы выживают, – добавила она. – Но ты ничего плохого не сделала. Ты просто жила свою жизнь. Этого хватило.
В тот вечер я долго сидела одна на кухне. Младший уже спал, старшая читала в комнате. Дмитрий ушел в гараж, там он прятался, когда хотел побыть один. Я смотрела на фотографию в рамке на полке и думала, может, мама права. А может, я просто хочу, чтобы она была права, потому что так легче.
Потом взяла телефон и позвонила Агате.
– Агат, – сказала я. – Давай поговорим нормально. Я знаю, что тебе тяжело. Я не лезу с жалостью, я просто хочу быть рядом. Давай я приеду, посидим, как раньше.
Тишина в трубке длилась долго, секунды растянулись, как резинка, которую вот-вот отпустят.
– Мне не нужна жалость, Жанна, – сказала Агата без какой-либо интонации. – И рядом мне никто не нужен. Тем более ты.
– Почему – тем более?
– Потому что с тобой тяжело дружить. У тебя всегда все хорошо.
Она повесила трубку. Я сидела с телефоном в руке, смотрела на погасший экран. Ни обиды, ни злости, вообще ничего, будто из меня выдернули провод и забыли воткнуть обратно. Осталась только пыль по углам.
Я положила телефон, встала, выключила свет на кухне. Мама, оказывается, стояла в дверях коридора, тихо, в своем вытянутом свитере.
– Слышала? – спросила я.
Она кивнула. Ничего не сказала. Только положила руку мне на плечо, коротко, сухо, как она умеет. Этого хватило.
После того разговора я перестала звонить Агате. Не из обиды, а из понимания, что дверь закрылась с той стороны. Я не могу заставить человека дружить. Не могу объяснить ему, что я не враг. Если меня вычеркнули за то, что у меня есть семья, работа, дети, – я не в состоянии это исправить. Не буду же я разводиться, чтобы подруге стало легче.
На работе мы здоровались кивком. Агата обедала с другими, со Светой, с новенькой из соседнего отдела, иногда с Ритой. Я видела их в столовой: смех, разговоры, наклоненные друг к другу головы.
Меня туда не звали, и я не навязывалась.
Вместо обедов с подругой у меня были обеды с документами, я ела бутерброд из дома, запивала остывшим чаем и правила отчеты. Потому что к вечеру не успевала, а вечером дети, ужин, проверка уроков, стирка, глажка формы на завтра.
Надо сказать, на работе в те месяцы я тянула за двоих. Задачи Агаты давно вернулись к ней, но привычка впрягаться осталась. Начальник быстро понял, что я безотказная, и грузил без стеснения.
Я не жаловалась. Привыкла.
Прошла зима, отцвела черемуха, наступил май. Рита праздновала день рождения в кафе, недалеко от работы. Позвала всех, включая меня. Я сначала не хотела идти, но Дмитрий сказал:
– Иди. Хватит прятаться.
Он был прав, конечно. Я же ничего не сделала. Мне не за что прятаться.
Кафе было шумное, столы сдвинуты буквой «П», народу – человек пятнадцать. Рита сияла, принимала подарки, произносила тосты. Я сидела через стол от Агаты, достаточно далеко, чтобы не разговаривать, но достаточно близко, чтобы слышать каждое слово.
Агата была в хорошем настроении. Говорила много, смеялась, рассказывала истории. Я даже подумала, может, ей лучше, может, она справилась с тем, что грызло ее изнутри. И порадовалась, глупо, наивно, но порадовалась.
А потом она начала рассказывать про меня.
– Нет, вы не представляете, – говорила Агата, обводя взглядом стол. – Жанна – это человек, который лезет помогать, даже когда никто не просил. Серьезно. Среди ночи приедет, если ей позвонить. Я однажды позвонила, когда свет вырубился, так она примчалась с фонариком. Мы полночи в подвале торчали, потому что она не могла уйти, пока не починит.
Кто-то засмеялся. Агата тоже, громко, запрокинув голову, открыто, будто рассказывает веселый анекдот.
– А шкаф! Шкаф она мне собирала. Одна, с отверткой, по видео с телефона. Представляете картину? Я ей говорю: да ладно, вызовем мастера. А она – нет, я сама!
Опять смех. Ощущение было такое, будто с меня медленно сдирают кожу, все вокруг смотрят, но никто не замечает, что мне больно.
Агата продолжала. И с каждым словом история, которую она рассказывала, менялась. Это была уже не история про помощь, а история про навязчивую подругу, которая лезет куда не просят.
– С тобой вообще тяжело дружить, Жанна, – сказала она, глядя мне в глаза через стол. – Знаешь почему? Потому что у тебя всегда все хорошо. Рядом с тобой чувствуешь себя неудачницей.
Она сказала это при всех. То, что раньше говорила мне наедине, по телефону, тихим плоским голосом, теперь бросила на стол, как грязную салфетку. При коллегах, при людях, которые завтра придут на работу и будут смотреть на меня. В коленях стало мягко, голова потяжелела, будто давление скакнуло.
И вот тогда вспомнились мамины слова: «Зависть – это не про тебя. Это про их боль». Я вспомнила их отчетливо, будто мама стояла рядом, с этой своей полуулыбкой.
Я встала.
Не резко. Медленно, аккуратно положив салфетку на стол. Разговоры за столом притихли не сразу, но когда я заговорила, стало тихо. Я говорила негромко, глядя на Агату.
– Агата, раз уж ты начала рассказывать, давай я дополню. Про ту ночь с проводкой, ты позвонила мне в час ночи в слезах, потому что сидела одна в темноте и не знала, что тебе делать. Я оставила спящих детей и мужа и приехала. Мы с тобой спустились в подвал, я нашла щиток, вызвала аварийку. Ты тогда сказала, что я единственный нормальный человек в твоей жизни.
Агата побледнела. Родинка над губой стала заметнее на фоне посеревшей кожи.
– Про шкаф: ты попросила помочь, потому что собирать было некому. Я провозилась весь вечер, а дома меня ждал муж и дети. Мастера ты не вызвала, потому что тебе было жалко денег, а я все сделала бесплатно.
За столом перестали жевать. Было слышно музыку из колонки над барной стойкой.
– Когда ты потеряла ребенка, я приехала в тот же вечер. Сидела рядом, привезла бульон, осталась ночевать. На работе закрывала твои задачи, пока ты лежала дома. Никто не знал, потому что я не рассказывала.
Я помолчала. Глотнула воздуха, во рту пересохло.
– Ты меня вычеркнула не потому, что я плохая подруга. И дело не в том, что я лезу куда-то. Тебе просто больно, что у меня есть то, чего нет у тебя. Муж, дети, работа. Я не виновата в этом, Агата. И мне не за что извиняться.
Я села. Руки дрожали, мелко, незаметно, если не приглядываться. Я спрятала их под стол.
Агата молчала. Потом встала, забрала сумку со спинки стула, молча вышла из кафе. Никто не пошел за ней. Рита смотрела в свой бокал, Света теребила край салфетки. Кто-то неловко кашлянул.
Праздник после этого скомкался. Рита попыталась сменить тему, кто-то заказал еще вино, кто-то засобирался домой. Я просидела еще полчаса, потому что уйти сразу – значило бы признать, что мне неловко. А мне было не неловко. Мне было тяжело, это другое.
Дмитрий ждал меня на парковке. Сидел в машине, слушал радио. Когда я села рядом, он выключил звук, но ничего не спросил. Мы ехали молча по улицам, которые знали наизусть, мимо магазинов, светофоров, мимо дома Агаты, где горело окно на кухне.
Уже возле нашего подъезда он заглушил мотор, я ему все рассказала, и он сказал:
– Ты была права. Но зачем при всех?
Я не ответила. Вышла из машины, поднялась домой, заглянула к детям (спали), разделась, легла. Лежала в темноте и думала, а правда, зачем при всех? Может, можно было наедине? Может, надо было промолчать?
Но промолчать значило бы позволить ей и дальше рассказывать «смешные» истории обо мне. Превращать мою помощь в повод для шуток. Выставлять меня навязчивой, нелепой, удобной.
Нет. Хватит.
Прошло лето. Агата перевелась в другой отдел, тихо, без объяснений, просто написала заявление. Мы больше не пересекались в коридоре, не здоровались кивком, не сидели в одной столовой. Иногда я слышала ее голос откуда-то из-за стены, резкий, отрывистый, как раньше.
Она общалась с новыми людьми, ходила на новые обеды, рассказывала новые истории. Обо мне, надеюсь, больше не рассказывала.
Рита как-то зашла ко мне с кофе, села на край стола, помолчала. Потом сказала:
– Ты не жалеешь?
– О чем?
– Ну, что при всех.
Я подумала. Честно подумала, не для виду.
– Нет. Она первая начала при всех. Я только закончила.
Рита кивнула, допила кофе, ушла. Больше мы к этой теме не возвращались.
Дмитрий тот вечер не обсуждал ни тогда, ни потом. Но однажды, уже осенью, я сидела на кухне, смотрела в окно на желтые деревья, думала о чем-то далеком. Он вошел, поставил передо мной тарелку с нарезанным яблоком, постоял секунду рядом, потер подбородок. Ничего не сказал. Вышел. Мне этого было достаточно.
Мама приехала в конце октября. Зашла в комнату, огляделась. Увидела пустое место на полке, где стояла фотография в рамке. Ничего не спросила. Только кивнула коротко, по-своему, и положила руку мне на плечо.
Рамку я убрала в ящик комода. Не выбросила, рука не поднялась.
Фотография лежала там среди старых квитанций, ненужных проводов и детских рисунков. Иногда, убираясь в комоде, я натыкалась на нее. Смотрела на двух загорелых женщин в панамах, которые хохочут и не знают, что впереди. Клала обратно, задвигала ящик.
С Агатой мы так и не поговорили. Она не позвонила, не написала, не извинилась. Я – тоже. Я не гордая, просто не за что. Я помогала, потому что могла. Я дружила, потому что хотела.
Меня вычеркнули за то, что у меня есть жизнь, которую я строила своими руками, не легко, не просто, а с ночными сменами, скандалами из-за посуды, усталостью до тошноты и вечным чувством, что не успеваю.
Мама была права: не все дружбы выживают. Но я ничего плохого не сделала. Просто жила свою жизнь. И этого хватило, чтобы меня возненавидели.