– Риточка, у тебя тут икра где-то была, я помню.
Она уже стояла у открытого холодильника, широкая, уверенная, в себе. Одной рукой она отодвигала контейнеры, другой придерживала дверцу, будто это был ее собственный холодильник, в ее собственной квартире.
Я в это время накрывала на стол. Скатерть новая, льняная, с мелким рисунком. Тарелки расставила парадные, фарфоровые, с тонкой золотой каемкой. Салфетки свернула треугольниками, как в ресторане.
Потому что Жанна приезжала редко, с другого конца города, потому что мне хотелось показать ей, как у нас хорошо, как уютно, как я стараюсь.
***
Жанна нашла банку. Конечно, нашла, она всегда находила то, что я прятала в дальний угол холодильника. Аркадий привез эту икру с Сахалина, это был гостинец от его давнего приятеля-рыбака. Банка была тяжелая, литровая, стеклянная, с плотной крышкой. Я берегла ее к Новому году, хотела сделать тарталетки, как мама когда-то делала, с маслом, с тонким ломтиком лимона сверху.
Жанна открутила крышку, достала столовую ложку, зачерпнула. Ела стоя, прямо над раковиной. Ложка за ложкой, спокойно, деловито, как будто пришла к себе домой после работы.
– Жанна, – сказала я осторожно. – Я это к Новому году берегу. Аркадий с Сахалина вез.
Она подняла глаза, не убрав ложку от губ.
– Ой, Рит, подумаешь, икра. Ну купите еще. Тебе жалко, что ли?
Мне не было жалко. Мне было – как сказать? – неловко за нее. За то, что она не слышит, не понимает, не видит. Впрочем, я привыкла. За столько лет привыкаешь к человеку, как к неудобной, но родной обуви, которую жалко выбросить.
***
Мы познакомились в универе на первом курсе. Жанна тогда была совсем другой, шумной, щедрой, безбашенной. Делила последнюю пачку макарон на двоих. Когда я ревела из-за Лешки, своего первого, Жанна сидела рядом всю ночь на узкой общежитской койке, гладила меня по голове и говорила:
– Глупый он, Ритка, ну его, забудь.
Я не забыла – ни Лешку, ни ту ночь. И может, поэтому столько лет терпела, ждала, что вернется та Жанна из комнаты на четвертом этаже, где пахло дешевым кофе и нашей молодостью.
Но та Жанна давно не приходила.
Вместо нее явилась эта Жанна, которая сейчас ела мою икру, вытирала губы моей салфеткой, а потом села за накрытый стол, оглядела кухню и повела плечом.
– Рит, ну ты бы шторы сменила, а? Вот эти, в цветочек… это же ужас. И стулья колхозные какие-то, с барахолки, что ли?
Шторы я шила сама. Стулья мы с мужем купили вместе на годовщину свадьбы, белые, деревянные, с резными спинками. Мне они нравились…
Я промолчала. Поправила скатерть, разложила приборы. Ведь подруга приехала с другого конца Москвы, потратила время, надо радоваться.
***
Вечером Аркадий убирал посуду. Молча, как и всегда. Потом остановился у холодильника, посмотрел на опустевшую полку.
– Рита, когда ты уже перестанешь ее кормить?
Я не ответила. Протерла стол, села на свой «барахольный» стул. Он был теплый, удобный, привычный. Хороший стул. Только теперь, глядя на него, я вспоминала не годовщину свадьбы, а слово «колхозные».
***
Работу я потеряла в ноябре. Не уволили, сократили, что, впрочем, ничего не меняло. Отдел расформировали, начальник развел руками, кадровичка протянула бумаги.
Аркадий был в командировке. Подруг, которым можно позвонить в такую минуту, у меня было немного. Вернее, одна. С первого курса. Я поехала к Жанне прямо оттуда, даже не заехав домой. Не предупредив, потому что когда тебе плохо, ты не предупреждаешь, ты просто едешь к человеку, который должен быть рядом. К человеку, который когда-то гладил тебя по голове на узкой койке и говорил: «Забудь».
Жанна открыла дверь в халате, посмотрела удивленно, не радостно, нет. Удивленно.
– Ты чего без звонка-то?
Квартира у Жанны была просторная, светлая. Обои дорогие, мебель тяжелая, добротная. Но на кухне стояла такая тишина, какая бывает в нежилых помещениях. Чайник пустой, холодный. Сахарница закрыта крышкой, и непонятно, есть ли там что-нибудь.
На разделочной доске лежала половина лимона, засохшая до коричневой корки. Холодильник я открывать не стала, конечно же.
– Жанн, у меня неприятности, – сказала я, усаживаясь на табуретку, единственную, не задвинутую под стол. – Сократили. Весь отдел. Мне нужно с кем-нибудь поговорить.
– Ой, Рит, – Жанна села напротив, запахнула халат. – Ну бывает. Найдешь что-нибудь. Ты вообще представляешь, что у меня сейчас творится? Меня начальница просто сживает со свету, вот это настоящая проблема, вот послушай...
Она говорила, я слушала. Вернее, старалась слушать, но голос Жанны уходил куда-то вдаль, как радио на соседской кухне.
Потом мне захотелось чаю. Просто горячего чаю, ничего больше.
– Жанн, а можно чаю?
Она махнула рукой в сторону шкафчика.
– Там пакетики где-то были. Только у меня воду отключили, чайник пустой. Сходи в магазин на углу, купи воду, заодно печенья возьми, если хочешь.
Я посмотрела на нее, на засохший лимон, на холодный чайник, на закрытую сахарницу. Вспомнила свою скатерть, фарфоровые тарелки, треугольные салфетки. Вспомнила, как крутилась у плиты, пока Жанна ела ложкой мою икру.
Я встала, не сказав ни слова. Просто пошла в прихожую и надела пальто. Жанна крикнула мне вслед:
– Рит, ну ты чего? Обиделась? Ну ты даешь! Я же просто... Рита!
Я ушла.
***
Дома в коридоре на обувной полке лежала жестяная коробка из-под конфет. Бельгийских. Она лежала тут уже давно, еще с начала осени, я старалась не смотреть на нее, но в тот вечер почему-то посмотрела.
Аркадий привез эти конфеты из летней поездки. Красивая коробка, синяя, с золотыми буквами. Я тогда съела одну конфету вечером с чаем. А утром приехала Жанна и съела все остальные.
Я тогда ничего не сказала. В том числе Аркадию. Просто поставила коробку на полку, да и все.
***
В тот вечер я не заплакала. Сидела на кухне, смотрела на коробку. И думала, ну почему я дружу с человеком, в гостях у которого мне нужно ходить в магазин за водой, чтобы выпить чаю? Почему я накрываю стол фарфором, а в ответ получаю засохший лимон? Разве так устроена дружба – когда один отдает, а второй только берет и берет?
Светлане я позвонила не сразу. Через неделю, когда немного отпустило. Светлана – наша общая знакомая, мягкая, осторожная, из тех, кто всегда говорит «ну вы обе хороши» и никогда не выбирает сторону.
– Свет, я поссорилась с Жанной.
– Ой, Рита. Ну вы вечно. Помиритесь.
– Нет. Не в этот раз.
Светлана долго молчала. Потом сказала тихо, почти шепотом:
– Слушай... она, конечно... Она и мой подарок тогда, ну, крем, который я ей на день рождения подарила, помнишь? Она при мне потом подруге своей сказала... Ну ладно, неважно.
– Что сказала?
– Да ерунду. Что он дешевый. Что такой в любом переходе можно купить. Ладно, Рит, забудь, я зря начала.
– Нет, не зря, – подумала я.
***
Посиделки у Светланы были в марте. Она звала давно, а сейчас было Восьмое марта, грех не отметить. Кроме нас с Жанной были еще две знакомые – Юля и Таня, обе тихие, улыбчивые, из Светланиного хора, куда та ходила по субботам.
Жанна пришла позже всех, как обычно шумная, в новом жакете, с бутылкой вина, которую поставила на стол так, будто внесла трофей. Расцеловала Светлану, кивнула мне коротко, через стол.
Мы не виделись с ноября. Она звонила пару раз, я не брала трубку. Прислала сообщение: «Ритка, ты чего, совсем?»
Я не ответила.
За столом было уютно. Светлана расстаралась – пирожки с капустой, селедка под шубой, нарезка красивая, как картинка, и, конечно же. тортик. Говорили о весне, о ценах, о сериале, который все смотрели, а я – нет.
Потом Жанна выпила второй бокал, и началось.
– Свет, а у тебя ничего так, миленько. Обои, правда, я бы другие выбрала, но у каждого свой вкус.
Она повернулась ко мне и улыбнулась.
– А вот у Риты… Девочки, вы не были у нее? Там шторы в цветочек, как у бабушки на даче. И стулья «с барахолки», я не вру. Но ничего. Как говорится, бедненько, но чистенько.
Юля и Таня неуверенно улыбнулись, не поняли, шутка это или нет. Светлана опустила взгляд в тарелку.
– Жанн, – Светлана сказала тихо. – Ну зачем ты так?
– А что такого? – Жанна пожала плечами – Я прямолинейная, вы же знаете. Говорю как есть. Рит, ну ты же не обижаешься?
Я молчала. Смотрела на свои руки, на маникюр, который сделала утром, аккуратный, ровный, персиковый. Пальцы лежали на скатерти спокойно. А в горле стояло что-то горячее, тугое, непривычное, будто я проглотила кипяток, и он застрял где-то на полпути.
***
И тогда Светлана, тихая, осторожная Светлана, которая никогда не выбирала сторону, вдруг подняла голову.
– Жанн, ты и про мой ремонт так же говорила. Я знаю. И про крем, который я тебе дарила на день рождения, что он дешевый, что в переходе такой можно купить.
За столом стало тихо. Юля с Таней переглянулись, Жанна поставила бокал на стол.
– Вы что, сговорились? – она посмотрела на Светлану, потом на меня. – Серьезно? Я просто прямолинейная! Просто говорю правду! Что в этом плохого?
Вот тогда я заговорила. Не сразу, сначала выдохнула. Медленно, как перед прыжком в воду. Положила ладони на стол, посмотрела Жанне в глаза.
– Ты прямолинейная? Хорошо. Тогда я тоже скажу как есть.
Голос у меня был ровный. Я сама удивилась, думала, он будет дрожать, а он не дрожал.
– Ты приезжаешь ко мне в гости. Я накрываю стол – фарфор, салфетки, соус к рыбе, все как положено. А ты открываешь мой холодильник, достаешь мою икру и ешь ложкой прямо из банки. Мой муж вез ее с Сахалина для Нового года. А ты ее ложкой, стоя над раковиной…
Жанна дернулась, хотела что-то сказать, но я не остановилась.
– Конфеты. Бельгийские. Муж подарил их мне. А ты приехала на минутку и съела всю коробку.
– Рита, это было... – начала Жанна.
– Погоди, я не закончила. Когда меня сократили, я приехала к тебе. Без звонка, потому что мне было плохо. Помнишь, что ты мне предложила? Сходить в магазин. За водой. Чтобы вскипятить чайник. У себя дома, Жанна, тебе нечем угостить человека, которому плохо. Засохший лимон и пустая сахарница – вот что ты мне предложила в трудную минуту…
Я говорила спокойно. Юля смотрела в стол, Таня прижала руку к губам, Светлана сидела неподвижно.
– А потом ты рассказываешь всем, что у меня шторы как у бабушки и стулья с барахолки. У меня, у человека, который кормил тебя годами, накрывал стол, встречал, угощал. У человека, которого ты в ответ не смогла даже чаем напоить.
Жанна покраснела. Глаза ее стали влажными, но не от раскаяния, а от злости.
– Ты... Ты все придумала. Ты наговариваешь на меня! Я тебе подруга, а ты меня тут, при всех... Девочки, вы же видите, она сошла с ума!
Все промолчали.
Я встала и вышла в коридор. Надела пальто и сказала вышедшей за мной Светлане:
– Светик, спасибо за вечер. Было вкусно.
На лестничной площадке было прохладно. Где-то внизу ударила подъездная дверь, потянуло сыростью с улицы. Я стояла у перил и чувствовала странную легкость, когда долго болеешь, а потом температура спадает, и ты еще не понимаешь, что выздоровела.
***
К лету все улеглось. Жанна звонила. Сначала мне, я не брала трубку. Потом Светлане, просила передать, что я «неправильно все поняла», что она «не со зла», что она «просто такой человек, прямолинейная». Потом через Юлю, та позвонила и смущенно передала, что Жанна обижена, Жанна считает, что я ее унизила публично, что так с подругами не поступают.
Я выслушала Юлю, поблагодарила. Перезванивать Жанне не стала.
В июне Аркадий привез из поездки конфеты. Бельгийские, в такой же синей коробке с золотыми буквами. Поставил на стол, улыбнулся одними глазами, как только он умеет.
Я открыла коробку, достала конфету, откусила. С марципаном. Ела медленно, за кухонным столом, на своем «барахольном» стуле, который, впрочем, давно перестал казаться мне барахольным. Хороший стул. Удобный.
Вторую конфету я съела после обеда, третью – вечером.
Светлана позвонила в июле. Голос ее был странный, тихий, задумчивый.
– Рит. Жанна теперь ко мне ездит. Часто.
Я ничего не ответила. Ждала.
– Она... Она в прошлый раз открыла у меня холодильник. Взяла сыр, который я для внуков покупала. Дорогой, французский. Съела его, а потом сказала, что у меня обои дешевые.
Светлана тихо вздохнула в трубку.
– Рит, я тогда... на тех посиделках... Я думала, ты погорячилась. Что можно было как-то по-другому. Не при всех. А сейчас...
Она не закончила. Не нужно было.
В августе Светлана перестала звать Жанну. Не ссорилась, не объясняла, просто перестала звонить. Тихо, по-своему.
Жанна, говорят, рассказывает общим знакомым, что мы со Светланой «сошли с ума обе», что она «ничего такого не делала», что она «просто прямолинейная, а некоторые этого не выносят». Может, кто-то ей верит. Может, даже многие.
А я сижу на кухне в своей квартире за столом, покрытым льняной скатертью с мелким рисунком, на стуле с резной спинкой. Шторы в цветочек висят на окнах, чистые, выглаженные. Мне они нравятся.
Правильно ли я сделала, что сказала все при людях? Или дружбу длиной в целую жизнь нужно было провожать тихо, только вдвоем, за закрытой дверью, чтобы никто не видел?