Рассказ.Глава 3.
Утро в деревне наступило серое, безрадостное. Солнце никак не могло пробиться сквозь плотную пелену облаков, и весь свет казался разбавленным, как прокисшее молоко. Угрюмая-река стояла неподвижно, покрытая мелкой рябью — словно кожа у больного, которую бьёт озноб.
Варвара-солдатка не спала всю ночь, а под утро, едва рассвело, побежала к Матрёне.
Бежала она быстро, по-молодому, хотя годы уже давали о себе знать — одышка мучила, в боку кололо.
Но новость была такая, что терпеть невмоготу: чужая беда слаще мёда, а чужим грехом можно закусить как огурцом.
Матрёна уже сидела на завалинке — старая привычка, выработанная годами. Семечки в кулаке, глаза маленькие, зоркие, как у мыши, и всё вокруг видит, всё замечает.
— Ты чего спозаранку? — спросила она, увидев запыхавшуюся Варвару.
— Ой, Матрёнушка, ой, родная, — зашептала Варвара, присаживаясь рядом и хватая соседку за руку. — Такое дело, такое дело... Глашку-то нашу, сироту, Васька Коленов вчерась... ну, сам понимаешь.
— Что — сама понимаешь? — Матрёна насторожилась, перестала лузгать семечки.
— Ты говори прямо, не темни.
— Обесчестил, — выдохнула Варвара и перекрестилась. — Ночью, у мельницы. Я своими глазами видела, как он её туда поволок. И слышала — она кричала.
А потом тихо стало. А он вышел один, довольный, как кот. И рубаха расстёгнута.
Вот те крест, не вру.
Матрёна присвистнула. Семечки высыпались из кулака на землю, но она не заметила.
— Да ну! — протянула она, качая головой. — А она-то, Глашка? Согласная али нет?
— Какое там согласная! — Варвара аж задохнулась от возмущения. — Силом её взял, зверюга.
А кто заступится? Тётка её, Арина, рада-радёшенька, что племянницу пристроила.
Дарья Коленова только того и ждёт — невестку в дом залучить, чтоб работать на них горбатилась.
— Да-а-а, — протянула Матрёна, и в этом протяжном звуке было всё: и осуждение, и скрытое злорадство, и даже какая-то бабья жалость. — А что ж ты, Варвара, молчала?
Вступиться бы надо, людей позвать.
— Людей? — Варвара горько усмехнулась.
— Кто бы пошёл? Васька — первый парень на деревне, хозяйство крепкое. Кто против него пойдёт?
Да и Глашка — сирота.
Никто за неё слово не скажет.
Бабы помолчали.
По деревне уже разносились первые утренние звуки: скрип колодцев, мычание коров, петушиные крики. Обычный день начинался. Только для одного человека этот день уже никогда не станет обычным.
Глаша лежала на своей лавке в тёткиной избе, укрытая старым овчинным тулупом.
Лицо её было бледным, как полотно, глаза закрыты, но она не спала. Всю ночь она просидела в сенях, глядя в одну точку, а под утро тётка Арина нашла её, помогла подняться, уложила на лавку.
И ни слова не сказала. Ни упрёка, ни утешения.
Только вздохнула и пошла ставить самовар — будто ничего не случилось.
Глаша лежала и вспоминала.
Каждое прикосновение Васькиных рук горело на коже, как ожог.
Она слышала его дыхание, его хриплый голос, чувствовала запах перегара. И понимала, что это навсегда. Не смыть, не отмолить, не забыть.
«Авдей, — подумала она, и сердце её сжалось так сильно, что стало больно дышать. — Авдей, прости. Я теперь не твоя.
Я теперь... ничья».
Она повернулась лицом к стене и замерла. Слёз уже не было. Внутри образовалась пустота — звенящая, холодная, как прорубь в январе.
В избе Коленовых тоже было неспокойно.
Дарья встретила сына утром суровым взглядом. Васька сидел за столом, хлебал щи, не поднимая глаз.
Мать стояла напротив, сложив руки на груди, и молчала — долго, тяжело, выжидающе.
— Ну? — спросила наконец. — Что натворил?
— Ничего, — буркнул Васька, не отрываясь от ложки.
— Мне Варвара уже всё уши прожужжала.
Приходила ни свет ни заря, тараторила, как сорока. Говорит, ты Глашку у мельницы... того.
Васька отложил ложку, поднял на мать тяжёлый взгляд.
— И что? — сказал он. — Сватов засылали. Согласие было.
Моя она теперь по закону.
— По закону, когда повенчаетесь, — отрезала Дарья. — А ты что сделал? Грех на душу взял, девку ославил.
Теперь вся деревня пальцем тыкать будет.
— А ты зачем Варваре дверь открыла? — огрызнулся Васька. — Знаешь же, что она — трепло.
Надо было гнать её взашей.
— А ты бы не делал — и гнать бы не пришлось, — Дарья вздохнула, подошла к сыну, положила руку на его широкое плечо. — Ладно. Что сделано, то сделано.
Завтра же к попу пойдём, назначим венчание. Неделю — и в церковь. А до тех пор — сиди смирно, не позорься.
Васька кивнул, вернулся к щам.
На душе у него было спокойно, даже приятно. Глашка понравилась ему — мягкая, тихая, покладистая.
А что кричала, так это бабье дело.
Все они кричат, а потом привыкают.
К полудню новость облетела всю деревню.
Варвара с Матрёной потрудились на славу — каждая успела рассказать десятку других, а те — ещё по десятку. И вот уже у колодца толпились бабы, перешёптываясь и охая, у околицы мужики покуривали и крякали, не зная, что сказать. Мнения разделились.
— Конечно, не дело — силой брать, — говорили одни. — Девка-то беззащитная, сирота.
Позор на Коленовых.
— А сама виновата, — возражали другие. — Чего по ночам шлялась? Зачем с ним на реку пошла?
Значит, сама хотела.
А теперь воет, что обидели.
— Да какое там «хотела»! — горячилась третья. — Вы Ваську видели? Он кого хочешь затащит.
У него сила — что у быка.
Споры стихли только к вечеру. Но осадок остался — густой, чёрный, как деготь.
Пелагея узнала обо всём от Фёклы, которая прибежала к ней в поле, запыхавшись и крестясь на ходу.
— Пелагея, а Пелагея! — закричала она ещё издали. — Ты слышала? Беда-то какая!
— Что случилось? — Пелагея выпрямилась, вытирая руки о фартук. Сердце у неё ёкнуло — сразу подумала об Авдее.
— Глашка-то наша! — Фёкла перевела дух.
— Васька Коленов её... ну, сам понимаешь.
Ночью, у мельницы. Теперь свадьба на носу — Дарья уже к попу побежала, венчание назначать.
Пелагея побледнела. Не так сильно, как Глаша, но заметно — кровь отлила от лица, и губы стали белыми.
— А Авдей? — спросила она тихо.
— Про моего Авдея что говорят?
— Да что говорят... — Фёкла махнула рукой. — Говорят, он с Глашкой встречался.
А теперь она за Ваську идёт.
Парню, поди, обидно.
Пелагея молчала, глядя на лес.
В голове у неё всё перемешалось: жалость к Глашке, страх за сына, злость на Ваську и на его мать, и какая-то странная, стыдная радость — что теперь уж точно не видать Авдею этой девки.
— Господи, — прошептала она и перекрестилась. — Что ж это делается-то?
Авдей узнал последним.
Целый день он был в поле, косил вместе с отцом, и никто не решился подойти, рассказать. Только когда они вернулись домой, Михаил задержался на крыльце, перекинулся парой слов с соседом.
Вернулся в избу хмурый, прошёл к себе в угол, сел на лавку.
Авдей сразу понял — что-то не так.
— Чего случилось, тять? — спросил он, глядя отцу в лицо.
Михаил помолчал, потеребил ус.
— Сынок, — сказал он наконец. — Ты не горячись.
Выслушай. Глашка твоя... за Ваську Коленова выходит.
Сватов уже засылали.
А вчера ночью... ну, короче, сделал он её своей женщиной.
Авдей сначала не понял. Смотрел на отца, хлопал глазами — и вдруг лицо его перекосилось, побелело, стало чужим, страшным.
Он вскочил, опрокинув лавку, и рванул к двери.
— Стой! — рявкнул Михаил, но где там — сына уже след простыл.
Пелагея закричала, схватилась за сердце.
— Беги за ним, Миша! Убьёт ведь Ваську! Или себя!
Михаил выскочил во двор, глянул по сторонам — Авдей бежал к лесу, не к деревне. К лесу, к лесному озеру, где они с Глашей встречались. Туда, где её сейчас не было и уже не будет.
— Не убьёт, — сказал Михаил, возвращаясь в избу. — Туда побежал. Плакать.
Он сел на лавку, опустил голову.
Пелагея стояла рядом, плакала тихо, закрыв лицо передником.
А в лесу, на берегу озера, Авдей стоял на коленях и бил кулаками в сырую землю. Он не плакал — слёз не было. Только ярость, такая огромная, что ею можно было всю Угрюмую-реку осушить.
И боль — острая, как нож, как тот самый нож, что висел у отца в сенях.
— Почему? — крикнул он в пустоту, и лес ответил ему эхом.
— Почему?!
Озеро молчало. Только ветер шелестел в кронах сосен, и где-то далеко кричала птица — то ли от боли, то ли от радости, то ли просто так, по привычке.
Авдей поднялся, вытер разбитые костяшки о штаны. Постоял, глядя на тёмную воду. Взял камень, размахнулся и швырнул в озеро — с такой силой, что брызги взлетели до неба.
— Будь ты проклят, Васька, — сказал он тихо, но твёрдо. — Будь ты проклят со всем вашим родом.
Повернулся и пошёл обратно — медленно, тяжело, ссутулившись. В деревню, где его уже ждали новости, пересуды и новый день, похожий на все предыдущие. Только на душе у него отныне была рана, которая не затянется никогда.
****
Авдей вернулся домой, когда уже совсем стемнело.
Вошёл в избу, не поздоровался, сел за стол, уставился в одну точку. На руках его, сбитых в кровь, запеклась грязь, рубаха порвана на плече, лицо — белое, как у покойника.
Пелагея ахнула, бросилась к нему:
— Сынок! Что с тобой? Где ж ты был?
Мы обыскались!
— В лесу был, — глухо ответил Авдей и отодвинул материнскую руку. — Не тронь. Не надо.
Михаил подошёл, сел напротив. Долго смотрел на сына, на его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки.
— Успокоился? — спросил коротко.
— Нет, — ответил Авдей. — И не успокоюсь.
— А что делать думаешь?
Авдей поднял глаза. В них горел такой огонь, что Михаил невольно отвёл взгляд.
— Убью его, — сказал Авдей тихо, без всякого выражения. — Рано или поздно.
— Глупости говоришь, — жёстко оборвал отец.
— Никого ты не убьёшь. Себя загубишь — и всё. А ей от этого легче будет?
Думаешь, она обрадуется, что ты в каторгу пошёл?
Авдей промолчал. Но кулаки его разжались — самую малость.
Пелагея поставила на стол миску со щами, краюху хлеба, кружку молока.
— Поешь, — сказала тихо. — Силы нужны.
— Какие силы... — Авдей покачал головой, но ложку взял. Ел медленно, без аппетита, будто не еду в рот клал, а угли.
В избе было тихо. Лампада горела перед иконой, бросая слабый, дрожащий свет на деревянные стены, на полати, на лица троих людей, которых свела вместе беда.
— Мам, — сказал Авдей, не поднимая глаз.
— Ты же к Глашке хотела пойти?
Пелагея вздохнула, переглянулась с мужем.
— Хотела, — призналась. — Да теперь, поди, поздно. Тётка её уже слово дала. Да и... сам знаешь, что ночью случилось.
— Поздно, — эхом отозвался Авдей. — Всё поздно.
Он доел, вытер губы тыльной стороной ладони, встал.
— Пойду спать. Завтра на покос рано.
И ушёл на сеновал, не дожидаясь ответа. Пелагея хотела окликнуть, но Михаил положил руку ей на плечо:
— Оставь. Пусть один побудет.
Они остались вдвоём — муж и жена — и долго сидели молча, глядя на угасающий огонёк лампады. За окном ветер шелестел сухими листьями, и где-то далеко, на другом конце деревни, залаяла собака.
А в это время в избе Коленовых было шумно.
Дарья уже управилась с делами, Васька помылся в бане и сидел на лавке, накинув чистую рубаху. Мать готовила ужин, но мысли её были далеко от печи.
— Завтра к попу пойдём, — сказала она, помешивая в горшке. — Договоримся на субботу.
Через неделю и повенчаем.
— Чего тянуть? — Васька пожал плечами. — Можно и раньше.
— Нельзя, — отрезала Дарья. — Порядок требует. И девку надо в чувство привести. Арина вон говорила — Глашка лежит, не встаёт, плачет.
Приданое шить не начинала.
— Приданое... — усмехнулся Васька. — У неё приданого — кошка да ложка. От тётки что возьмёшь?
Старьё какое-нибудь.
— Помолчи, — прикрикнула Дарья. — Грех на тебе, а ты ещё и зубы скалишь
. Ни стыда у тебя, ни совести.
— Стыд — в карман не положишь, — философски заметил Васька. — А девка хорошая, работящая.
Притрётся.
Дарья только вздохнула и перекрестилась на образа. В душе у неё было неспокойно: всё-таки не по закону сын поступил.
Но что сделано, то сделано. И отступать теперь — себе дороже.
****
На следующее утро по деревне поползли новые слухи.
Варвара-солдатка старалась вовсю: успела и к Фёкле сбегать, и к Матрёне, и к попадье заглянуть.
Бабы шушукались, охали, качали головами. Мнения, как всегда, разделились.
— Я Глашку сегодня видела, — шептала молодуха Клавдия, встретившись с подругами у колодца.
— Идёт — не глядит, вся серая. А глаза — как у мыши в капкане.
Жалко девку.
— А мне не жалко, — отозвалась другая, Неждана, баба острая на язык. — Сама виновата. Чего попёрлась с ним на реку?
Знала, чем кончится.
— Так он её силком, говорят!
— Силком? А кто видел? Варвара? Варваре только дай волю — она и не такое расскажет.
Споры кипели, но Глашу никто не защитил по-настоящему. Сирота — она и есть сирота.
Заступиться некому.
Тётка Арина тем временем хлопотала по хозяйству, на Глашу не глядела. Словно не было той ночи, не было слёз, не было разорванного сарафана.
Глаша лежала на лавке, укутанная в тулуп, и смотрела в потолок. Мысли её путались, как спутанная пряжа.
«Авдей, — думала она. — Что он теперь обо мне думает? Что я шалава? Что сама хотела? Господи, да если б он знал...»
Она сжалась в комок, прижала колени к груди, закусила губу, чтобы не закричать. Внутри всё болело — не только тело, но и душа. Такая боль, которую словами не выскажешь, и плачем не выплачешь.
— Вставай, — услышала она над собой тёткин голос. — Хватит лежать. Дело есть.
Глаша не шевельнулась.
— Вставай, кому говорю! — тётка схватила её за плечо, рванула. — Васька приходил. Говорит, завтра вечером опять придёт. Ты встречай его, не позорься.
Суженый всё-таки.
Глаша села, глянула на тётку. Взгляд её был такой пустой, такой чужой, что Арина попятилась.
— Не пойду, — сказала Глаша. — Не выйду.
— А я велю, — Арина сжала губы. — Слышишь? Послушной будь, пока добрая. А то иначе заставлю.
Она вышла, хлопнув дверью.
Глаша осталась одна. Посидела, потом встала, подошла к маленькому зеркальцу — материнскому подарку.
Посмотрела на своё отражение. Из рамы глядела на неё чужая девица — бледная, с распухшими глазами, с потрескавшимися губами.
И вдруг Глаша улыбнулась. Странной, жуткой улыбкой — такой, что самой стало страшно.
«Значит, так, — подумала она. — Значит, быть тому».
Вечером, когда в деревне зажглись первые огни, Авдей поднялся с сеновала, накинул старенький полушубок и бесшумно, задами, двинулся к тёткиной избе. Он не знал, зачем идёт. Может быть, увидеть Глашу. Может быть, сказать что-то.
Может быть, попрощаться.
Лес встретил его мраком и сыростью. Тропинка вилась едва заметно, Авдей шёл по памяти, знал здесь каждый поворот. Когда-то они с Глашей бегали по этой тропе, смеялись, прятались от дождя под старой елью. Теперь всё кончилось.
И он шёл, чтобы в последний раз взглянуть на то, чего лишился.
Вот и тёткин огород. Плетень низкий, местами разваленный. За ним — изба, окна светятся тусклым светом.
У крыльца курит Васька — широкий, чёрный в сумерках. В руке у него бутылка.
Авдей замер, прижался к плетню. Сердце забилось где-то в горле.
Васька допил, крякнул, бросил бутылку в крапиву. Подошёл к окну, постучал костяшками:
— Выходи, Глашка! Погуляем!
В избе зашевелились. Открылась дверь, и на пороге показалась Глаша. В том самом сарафане, что зашила после той ночи — теперь на нём темнели грубые стежки, как шрамы.
Волосы распущены, лицо белое, глаза — два омута.
— Иду, — сказала она тихо. И Васька, и Авдей, и, наверное, вся деревня услышали в этом «иду» что-то такое, от чего мороз по коже.
Васька взял её за руку, повёл к реке.
Глаша не сопротивлялась. Шла, как кукла — бездумно, безвольно. Авдей, затаив дыхание, двинулся следом, держась в тени.
Луна ещё не взошла, и река казалась чёрной пропастью. Васька привёл Глашу на то самое место — к мельнице, где всё случилось. Остановился, обернулся.
— Ну, — сказал он, обнимая её за плечи. — Чего молчишь? Скоро муж и жена.
Обвыкнешься.
— Обвыкнусь, — эхом повторила Глаша.
— Ты это... не дуйся. — Васька помялся, не зная, как подступиться. — Любить я тебя не обещаю, но бить не буду, если слушаться станешь.
А хочешь — подарю что-нибудь. Платок, серьги.
— Подари, — сказала Глаша. Голос её был ровный, чужой.
— А потом...
Она не договорила.
В этот момент из-за мельницы, из темноты, шагнул Авдей. Васька увидел его первым — вскинулся, выставил вперёд кулачище.
— А ты что здесь забыл, сопляк? — прорычал он.
— Пошёл вон!
— Глаша, — позвал Авдей, не глядя на Ваську.
— Глаша, уйдём. Пока не поздно.
Глаша подняла на него глаза — и в них мелькнуло что-то живое, что-то такое, от чего сердце Авдея сжалось.
— Поздно, — прошептала она. — Уходи. Не надо.
— Ты слышал, что сказано? — Васька шагнул к Авдею, грудью налезая. — Вали отсюда, пока цел!
— Не уйду, — Авдей не отступил. — Я её не отдам.
Васька размахнулся — и ударил.
Тяжело, с плеча, всей силой. Авдей устоял, шатнулся, но на ногах остался. И ответил.
Не кулаком — головой. Боднул Ваську в грудь, как баран.
Тот охнул, отлетел, но быстро опомнился — и началось.
Дрались они молча, зверски.
Васька был старше, тяжелее, опытнее. Но Авдея вела ярость — такая, что он не чувствовал боли, не слышал ударов.
Кости хрустели, рубаха трещала, по лицу текла кровь — чья, не разобрать.
— Перестаньте! — закричала Глаша, бросаясь между ними. — Перестаньте, ради Христа!
Она оттолкнула Авдея, он упал на колени. Васька занёс ногу, чтобы ударить, но Глаша повисла на нём, заслоняя:
— Не смей! Не трогай его!
Я сделаю, что хочешь, только не трогай!
Васька тяжело дышал, глядя на Глашу, на Авдея. Потом сплюнул кровь — Авдей всё-таки попал ему в губу.
— Ладно, — сказал он. — Поживи пока. Но помни: через неделю свадьба. И если ты, — он ткнул пальцем в Авдея, — ещё раз подойдёшь к ней — убью.
Слово даю.
Он схватил Глашу за руку, поволок к деревне. Она обернулась, глянула на Авдея — и в этом взгляде было всё: и любовь, и прощание, и смертельная тоска.
Авдей остался лежать на земле, у проклятой мельницы. Смотрел, как они уходят, и не мог подняться.
Не от боли — от бессилия.
Угрюмая-река текла рядом, чёрная, глубокая. В ней отражались первые звёзды, и где-то далеко кричала ночная птица — то ли от горя, то ли от радости.
А может быть, и от того, и от другого.
И никто на свете не знал, что будет завтра.
Ни Авдей, ни Глаша, ни даже Варвара-солдатка, которая смотрела на эту драму из своего окна и крестилась мелко, как перед смертью.
— Спаси и сохрани, — шептала она. — Спаси и сохрани...
Но небо молчало. И река молчала. И только ветер нёс над деревней запах увядающих трав, последних цветов и первых осенних дождей — таких тоскливых, что хоть волком вой.
Продолжение следует .
Глава 4