Глава 2
Тишина на озере стояла такая, что её можно было резать ножом. Нет, не так — тишина стояла такая, что она сама стала ножом, медленно, по миллиметру, проникающим в барабанные перепонки. Даже комары исчезли. Даже лягушки, обычно устраивающие оглушительные концерты в камышах, заткнулись, словно в рот воды набрали. Впрочем, учитывая то, что случилось с веслами, фраза «в рот воды набрали» уже не казалась метафорой.
Михей ощупал карманы. Спички были, но сырые — он их переложил в нагрудный карман, когда лодка черпанула воду, но они все равно отсырели от пота и тумана. Зажигалка, старенькая Zippo, должна была работать, но он боялся зажигать её. Боялся увидеть, что лодка уже не просто приклеена, а приросла к воде, или что борта покрылись той самой белой грибницей, которую он заметил на тряпке.
— Андрюха, — голос его прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько дней, хотя прошло минут десять. — Ты как?
— Нормально.
Это «нормально» было сказано тоном, каким говорят люди, лежащие в гробу и наблюдающие за собственной панихидой.
— Нормально... — повторил Михей. — Ну-ну. Учитель, блин, литературы. Рассказал бы что-нибудь ободряющее. Пушкина там. «Буря мглою небо кроет».
— Пушкин тут не поможет, — отозвался Андрей из темноты. — Тут помогла бы молитва. Но я её не помню. А ты?
— Я помню только «Отче наш» и то до середины. На «хлеб наш насущный» обычно запинаюсь.
Они замолчали. Разговор не клеился. Каждый думал о своем. Михей — о жене, которая сейчас, наверное, спит в теплой постели и думает, что он, дурак, сидит на рыбалке. Андрей — о Ленке, о её прощальных словах, и о том, что, возможно, она была права. Он пустое место. И озеро это прекрасно знает.
Первым не выдержал Михей. Рука болела так, что он уже не мог терпеть. Боль была не просто физической — она была интеллектуальной, как будто порез на ладони обрел собственный разум и теперь злорадно пульсировал, напоминая о себе.
— Надо сменить повязку, — сказал он. — Кровь, кажется, остановилась. Но тряпку надо сухую.
В темноте он начал разматывать мокрую, пропитанную кровью и озерной водой ткань. Материя отлипала от раны с чавкающим звуком. Когда последний слой упал на колени, Михей инстинктивно поднес ладонь к лицу, чтобы хоть как-то рассмотреть её в кромешной тьме.
И замер.
На ощупь рана была другой. Когда он резанулся о ту невидимую нить под водой, порез был ровный, длинный, рассекающий линию жизни поперек. Сейчас же под пальцами он ощущал не ровный шрам, а... рельеф. На коже проступили бугорки и впадины. Сначала он подумал, что это запекшаяся кровь, но нет. Это были линии. Глубокие, как офорт. Как будто кто-то, пока он сидел в лодке, вырезал на его ладони карту.
Он похолодел. В прямом смысле — температура его тела упала на градус.
— Андрей, зажги спичку.
— Ты же сказал, они мокрые.
— У тебя в рюкзаке должны быть сухие. В коробке. Я видел, как ты их убирал в целлофан.
Андрей завозился. Послышался шорох пластика, звон жестянки из-под леденцов (там он хранил крючки), сдавленная ругань. Наконец, чиркнула спичка. Огонек вспыхнул крошечным оранжевым солнцем, и в его свете лица обоих мужчин выглядели как посмертные маски.
Михей поднял ладонь.
Он ожидал увидеть просто порез. Но увидел рисунок.
На его ладони, четко, будто выжженные кислотой, проступали линии. Они складывались в контур озера — их озера! — со всеми его заливами, протоками и островком. А в центре ладони, там, где порез пересекал линию жизни, темнела точка. Остров. Их остров. И от этой точки во все стороны расходились тонкие, как паутина, красные трещинки-капилляры. Они не были статичными — при свете спички Михей готов был поклясться, что видит, как они медленно движутся, растут, проникают вглубь руки.
— Что это за х... — начал было он, но спичка погасла, и тьма рухнула на них с новой силой.
Андрей молчал секунд пять. Потом сказал то, чего Михей боялся больше всего:
— Оно тебя пометило. Это... карта. Или клеймо. Или... контракт. Ты пролил кровь, и теперь ты тут главное действующее лицо. Я просто свидетель. А ты — жертва.
— Кончай панику наводить, профессор! — рявкнул Михей, но голос его дрогнул. Он чувствовал, как ладонь горит огнем. Нет, не горит — мокнет. Из раны снова сочилась кровь, и, что самое ужасное, она была теплой. Горячей даже. Как будто внутри руки что-то дышало.
— Это не паника, — тихо возразил Андрей. — Это литературоведческий анализ ситуации. Мы в архаичном мифе. Кровь героя питает землю... то есть воду. И вода требует продолжения. Ты когда-нибудь слышал о том, что на этом озере люди тонут каждый год?
— Не топят тут никого. Заповедник же.
— Именно. Каждый год. В одном и том же месте. И тела не всегда находят. А те, что находят... говорят, у них нет глаз.
— Брехня. Рыбы выедают.
— Рыбы не выедают идеально ровно глазницы, оставляя веки нетронутыми, — голос Андрея стал скрипучим, как несмазанная дверь. — Я читал отчеты в старой газете. Ещё советской. Там один егерь рассказывал. Его потом самого нашли... без глаз.
Михей сжал кулак здоровой рукой. Ему хотелось ударить Андрея, чтобы тот заткнулся. Но он знал, что если ударит, то лодка точно перевернется. И тогда они окажутся в воде. А в воде, судя по тому, как вязли весла, их ждет то, что хуже смерти.
— Ладно, — процедил он. — Допустим, все это... мистика. Что ты предлагаешь? Сидеть и ждать утра?
— Утра не будет.
— Ты о чем?
— Посмотри на небо.
Михей запрокинул голову. Неба не было. Вообще. Ни звезд, ни луны, ни даже того серо-синего свечения, которое всегда присутствует летней ночью. Над ними нависал абсолютно черный купол, как будто кто-то накрыл озеро гигантской крышкой. Они сидели не на воде, а в герметичном, замкнутом пространстве.
— Тучи, — неуверенно предположил Михей.
— Тучи не бывают такими черными, — отрезал Андрей. — И они не гасят звук. Прислушайся.
Они замерли. Тишина была не просто отсутствием звуков — она была активным шумоподавлением. Михей вдруг понял, что не слышит собственного дыхания. И дыхания Андрея — тоже. Хотя тот сидел в полуметре от него. Он видел, как шевелится его силуэт, но звук отсутствовал напрочь.
Паника, которая до этого ворочалась где-то в желудке ледяным комком, вдруг рванулась к горлу. Михей открыл рот и заорал.
Изо рта вырвался лишь пар и хрип. Беззвучный.
Андрей, видя его состояние, тоже попытался что-то крикнуть. Но его лицо просто исказилось в безмолвной гримасе.
Озеро украло их голоса.
Или нет? Может, они просто оглохли?
Михей в отчаянии хлопнул в ладоши. Хлопок прозвучал глухо, словно через толстый слой ваты. Значит, слух есть. Но внешние звуки исчезли. Ветер, плеск воды, жужжание насекомых — всё кануло в небытие.
И в этой звенящей, абсолютной, космической тишине они оба услышали новый звук. Он не пришел извне. Он родился внутри головы. Сначала Михей подумал, что это звон в ушах — тот самый, который появляется, когда долго сидишь в тишине. Но потом звон оформился в четкий, ритмичный шёпот. Тысячи голосов шептали одно и то же:
«Ты наш. Ты наш. Ты наш. Ты наш...»
Михей зажал уши руками. Шёпот стал громче. Он исходил от воды, от лодки, от воздуха, от его собственной крови. Ладонь горела так, что он физически видел её багровое свечение сквозь закрытые веки.
Андрей в это время боролся со своим собственным адом. Перед его внутренним взором, как проекция на темном экране, возникла картина: он, маленький, семилетний, стоит на берегу другого озера, там, в пионерском лагере. Он боится воды, потому что не умеет плавать. Вожатый, здоровый парень с золотыми зубами, смеется и толкает его в спину: «Давай, ботаник, не ссы! Вода теплая!». И он летит, захлебываясь от ужаса, а вода оказывается ледяной. И она тянет его вниз, на дно, где гнилые коряги и старые консервные банки. И никто не спешит на помощь. И он тонет, тонет уже тридцать три года, просто раньше не замечал этого.
Видение было таким реальным, что Андрей начал хватать ртом воздух, не в силах вдохнуть. Грудь сдавило. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.
— Миша... — прохрипел он. И о чудо — звук вернулся!
Тишина рухнула. Лягушки снова заорали. Вдалеке заухала сова. А шёпот в голове Михаила превратился в булькающий смех.
— Что это было? — выдохнул Михей.
— Не знаю. Но нам нельзя сдаваться. Оно питается страхом. Как... как вампир.
В этот момент лодка дернулась. Не как от волны — озеро было гладким, как стекло. Дернулась, словно снизу её что-то подтолкнуло. Резко, вверх, на пару сантиметров. И тут же опустилось обратно.
Рыба? Нет. Даже самая большая щука не сможет так толкнуть надувную лодку с двумя мужиками.
— Оно под нами, — одними губами произнес Андрей.
И тут Михей вспомнил то, чему его учили в армии: когда попал в засаду, главное — продолжать действовать. Не сидеть на месте. А они уже час, как вареные курицы, ждут своей участи.
— Весла, — сказал он твердо. — Мы их упустили, но есть запасные.
— Ты с ума сошел? — зашептал Андрей. — Мы не можем плыть. Оно нас не пустит.
— Плевать. У нас в рюкзаке должен быть складной сачок с длинной ручкой. Я им буду грести, как багром. А ты возьми удочку, разложи и пытайся цепляться за камыши. Главное — выбраться из этой жижи.
Он говорил громко, командирским тоном. Это немного привело Андрея в чувство. Учитель завозился в темноте, нашаривая удочку. Руки его тряслись, но он действовал.
Михей же полез в свой рюкзак. Пальцы наткнулись на холодную резину сапог (зачем он их взял? днем ведь жара была), на банку с опарышами (крышка приоткрылась, и мерзкие белые черви уже расползались по дну), на термос, на...
Стоп.
Его пальцы коснулись чего-то, чего в рюкзаке быть не должно.
Оно было холодным и гладким. Как фарфор. Или как ноготь. Очень большой, идеально отполированный ноготь.
Михей замер. Он боялся пошевелить рукой.
— Андрей... — прошептал он. — У тебя есть фонарик?
— Нет. Ты же знаешь. Утонул.
— Зажги еще одну спичку. Живо.
Голос его был таким, что Андрей не стал спорить. Снова чиркнула спичка. Вспыхнул огонек.
В рюкзаке, свернувшись калачиком, лежала рука.
Человеческая рука. Отрубленная по запястье, синюшная, раздутая от воды. С идеально наманикюренными, покрытыми розовым лаком ногтями. Женская. Она лежала на банке с опарышами, как на подушке.
Михей отдернул пальцы, будто обжегшись. Спичка погасла.
— Что там? — дрожащим голосом спросил Андрей.
— Ничего, — Михей захлопнул рюкзак. Сердце его колотилось где-то в горле. — Просто померещилось.
Он не сказал ему правду. Потому что Андрей, со своими расшатанными нервами, немедленно начнет орать, и тогда они точно пойдут ко дну. Но главное — Михей знал, чья это рука. У его жены был точно такой же маникюр. Розовый френч. Она сделала его в прошлую пятницу, перед тем как он уехал на рыбалку.
Но она была жива. Она осталась в городе, за двести километров отсюда.
Или нет?
Михей сглотнул ком, подкативший к горлу. Он решил ничего не говорить. Это озеро играет с ним. Это мираж. Галлюцинация. Просто тень от опарышей сложилась в такую форму. Спичка дала неровный свет. Наверняка.
Но внутренний голос, тот самый, что раньше принадлежал ему, а теперь, казалось, тоже попал под власть озера, ехидно прошептал:
«Ты уверен, что она жива? Ты давно проверял? Телефон же не ловит. Ты вообще забыл, как она выглядит. Может, она уже здесь? Может, она ждет тебя на дне, а это — просто привет от неё?»
Михей тряхнул головой. Армия научила его отсекать ненужные мысли. Но эта мысль уже пустила корни.
Андрей, тем временем, вытащил сачок. Длинная алюминиевая ручка блеснула в темноте.
— Готово. Куда грести?
— К острову. Там земля. Твердая. Там оно нас не достанет.
Он даже сам не поверил своим словам. Остров был центром аномалии. Это было ясно даже по карте на его ладони. Но оставаться в лодке было нельзя. Она медленно, но верно сдувалась. А рука в рюкзаке... она ведь могла просто выпасть, когда он полезет туда в следующий раз.
Михей взял сачок и опустил его в воду. Дно было близко. Сантиметров тридцать-сорок. Алюминиевый обод сачка мягко ткнулся в ил. И тут же что-то схватило сачок и дернуло.
Михей, наученный горьким опытом, тут же выпустил рукоять. Сачок исчез в черной воде, даже не булькнув.
— Черт! — выругался он.
— Что?!
— Сачок тоже ушел. Там, на дне... что-то есть. И оно хватает всё, что мы опускаем.
Они снова остались без движения. Но теперь Михей знал точно: дно кишело чем-то. Чем-то, что было живым и обладало хваткой.
— Будем отталкиваться руками? — предложил Андрей.
— Спятил? Оно тебе руку оторвет.
И тут Андрей, тот самый Андрей, который всего полчаса назад дрожал от каждого шороха, вдруг рассмеялся. Это был нехороший, истерический смех, переходящий в плач.
— А знаешь, Миш, — сказал он сквозь смех. — Я только сейчас понял. Мы не одни.
— В смысле?
— Посмотри на воду. Не на дно. На поверхность.
Михей присмотрелся. Вода была гладкой и черной. Но нет — не совсем. На её поверхности, в метре от лодки, отражались звезды. Вот только небо по-прежнему было черным.
Звезды были внутри воды.
— Это утопленники, Миша, — прошептал Андрей. — Они смотрят на нас снизу. Глаза. Это их глаза.
Михей смотрел в воду, не в силах отвести взгляд. Звезды дрожали, подмигивали ему. И он знал, что Андрей прав. Это были глаза. Тысячи, десятки тысяч глаз, уставившихся на них со дна озера. И все они были открыты.
Никто из них не спал.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))