Глава 2
Япония. Эпоха Сэнгоку.
Покои для новобрачных располагались в северной башне замка — самой старой, самой холодной, построенной ещё при первых Мори, когда слово «уют» считалось оскорблением самурайской доблести. Каэдэ ступила через порог сикидай, и её босые ноги коснулись ледяного дерева. Служанки, сопровождавшие её, исчезли, растворились в тенях коридора, словно их и не было. Она осталась одна. Точнее, почти одна.
За её спиной, подобно каменному изваянию Нио, застыл он. Такэда Кацуёри. Его доспехи больше не гремели — он снял их в соседней комнате, оставшись лишь в нижнем шёлковом одеянии хитатарэ цвета выдержанного индиго. Ткань, когда-то роскошная, теперь выцвела от стирок и пота, но на спине всё ещё горел вышитый золотом герб Такэда — четыре ромба ёцу-варабиси, символ неумолимой силы и процветания. Без доспеха он казался уже — жилистый, узкий в бёдрах, с руками, похожими на корни старой сосны, вцепившейся в скалу.
Комната синдай была погружена в полумрак. Единственный источник света — масляная лампа андон в углу, её бумажный абажур расписан тушью: журавль, клюющий собственную отражённую в воде грудь. Каэдэ машинально отметила символику — саморазрушение, боль, обращённая внутрь. Архитектура спальни была аскетичной до жестокости. Потолок из кедровых досок нависал низко, давя на плечи. Стены, обтянутые рисовой бумагой сёдзи, скрывали за собой лишь пустоту и сквозняки. В нише токонома вместо свитка с мудрым изречением висел одинокий боевой веер гумпай с оборванными шёлковыми кистями — трофей, взятый в битве при Микатагахаре, где её отец потерял половину своей армии.
Но главным в комнате было ложе. Не привычная циновка с ватным матрацем сикибутон, а широкая, приподнятая над полом платформа из лакированного чёрного дерева, на которую были брошены медвежьи шкуры и ворох смятых шёлковых одеял. От шкур пахло мускусом и дикостью гор Кай. Это была постель воина, привыкшего спать там, где застала его тьма, а не изнеженного придворного.
— Раздевайся, — произнёс Кацуёри.
Голос его звучал устало, лишённый того ритуального металла, что был во дворе. Он прошёл к ложу, ступая бесшумно, как хищник, и опустился на край медвежьей шкуры. Разноцветные глаза — чёрный и серый — уставились на Каэдэ без видимого вожделения, скорее с холодным любопытством естествоиспытателя, изучающего редкий ядовитый цветок.
Каэдэ стояла посреди комнаты, и её белое утикакэ казалось пятном снега на тёмном, промасленном полу. Пальцы её дрожали, но не от холода. Она медленно подняла руки к затылку и вынула гребни. Волосы водопадом хлынули вниз, достигнув изгиба талии, блестя в свете лампы, как шкура пантеры. Затем она потянула за узел оби. Пояс с глухим стуком упал на пол — звук, похожий на падение отрубленной головы с плахи. Шёлк скользнул с её плеч, обнажая нижнее одеяние хададзюбан из тончайшего белого льна. Ткань была почти прозрачной, просвечивая очертания ключиц и нежную тень между грудей.
Кацуёри не шелохнулся. Он лишь чуть наклонил голову, разглядывая шрам на её левом плече — старый, тонкий, похожий на след от неумелого удара кнутом.
— Кто это сделал? — спросил он. — Не говори, что брат. Я знал Акиру. Он не поднимал руку на женщин.
Услышав имя брата из уст его убийцы, Каэдэ вздрогнула, словно от удара бичом. Её лицо, и без того бледное, стало цветом в белое сиронури, которым гейши покрывают кожу перед выходом.
— Это сделал мой отец, — ответила она тихо. — Когда я отказалась выходить замуж за старика Ходзё Удзиясу. Он сказал, что женщина, не знающая боли, — плохая жена.
— Мудрый человек, твой отец, — Кацуёри хмыкнул, и это было первое подобие человеческой эмоции на его жёстком лице. — Жаль, что на поле боя его мудрость исчезает вместе с первым криком какари.
Он похлопал ладонью по медвежьей шкуре рядом с собой.
— Иди сюда. И не смотри на меня так, будто я собираюсь перерезать тебе горло. Если бы я хотел твоей смерти, ты бы уже была насажена на копьё рядом с братом.
Каэдэ сделала шаг, потом ещё один. Её босые ступни, узкие и белые, с аккуратно подстриженными ногтями, ступали по грубой шерсти медведя. Она опустилась на колени на расстоянии вытянутой руки от него. Запах мускуса стал сильнее, смешиваясь с запахом её собственного пота и ароматом масла камелии, которым были смазаны её волосы.
— Зачем ты выбросил ларец? — спросила она, не поднимая глаз. Её пальцы теребили край хададзюбана. — В нём была рыба фугу. Ты мог бы умереть без мучений. Твой род не опозорился бы. Ты сказал, что убил Акиру честно. Так прими честную смерть от его сестры.
В комнате повисла тишина. Слышно было лишь, как где-то далеко, в долине, воет одинокий волк, вторя вою ветра в стропилах. Кацуёри смотрел на неё долгим, немигающим взглядом. Его серый, слепой глаз, казалось, видел её насквозь, проникая под кожу, в самое нутро, туда, где ещё тлела надежда на месть.
Затем он медленно, очень медленно протянул руку. Его пальцы, грубые, с въевшейся в трещины кожи тушью от военных карт, коснулись её подбородка. Он приподнял её лицо, заставляя смотреть в свои жуткие, разноцветные зрачки. Прикосновение было твёрдым, но не грубым. Сталь, обёрнутая в бархат.
— Я не могу умереть, — сказал он шёпотом, и в этом шёпоте Каэдэ услышала странную, пугающую усталость. — Мой господин, князь Сингэн, старший брат, дал мне последний приказ. Удержать этот замок. Удержать союз с Акамацу. Если я умру сегодня от яда, завтра сюда войдут войска Ода. Твоего отца привяжут к воротам его собственного замка и будут расстреливать из аркебуз, пока он не превратится в кровавый мешок с костями. А тебя... тебя отправят в дзёроя в порту Сакаи. Знаешь, что это?
Каэдэ молчала. Слёзы, которых она не пролила ни на похоронах брата, ни на церемонии венчания, вдруг обожгли её глаза изнутри. Она знала. Весёлые кварталы для варваров с юга.
— Твой яд — глупость, — продолжил Кацуёри, и его большой палец скользнул по её нижней губе, стирая каплю засохшего алого бэни. — Я не умру. А ты останешься жива, пока я жив. Таков наш брак. Не любовь. Не ненависть. Выживание.
Он отпустил её подбородок и откинулся на шкуры, заложив руки за голову. Его грудь мерно вздымалась под выцветшим индиго. На внутренней стороне его левого предплечья, там, где рукав задрался, Каэдэ увидела татуировку. Не вычурный рисунок иродзуми, а грубые, тюремные знаки — иероглифы «Ветер» и «Пустота».
— Туши лампу, женщина, — бросил он, закрывая глаза. — Завтра на рассвете нас ждут. Твой отец присылает делегацию. Посмотрит, жива ли его дочь. Посмотрит, жив ли его зять. Спектакль должен продолжаться.
Каэдэ сидела недвижимо. Её рука сама потянулась к маленькому кинжалу кайкэн, спрятанному в складках упавшего утикакэ. Она всегда носила его с собой — последний подарок матери перед смертью. Рукоять из сандалового дерева, лезвие длиной в четыре суна — достаточно, чтобы вскрыть себе горло или, если хватит решимости, вонзить в сердце врага.
Она сжала рукоять. Её взгляд упал на спокойное, беззащитное в своей усталости лицо Кацуёри. Во сне его жёсткая линия рта смягчилась, и он стал похож на мальчишку, измученного бесконечной войной.
Она разжала пальцы.
Выживание. Пока что — просто выживание.
Каэдэ задула лампу одним выдохом. Комната погрузилась в абсолютную черноту горной ночи. Она легла на самый край ложа, отвернувшись к холодной стене, и слушала, как мерно дышит человек, убивший её брата, на расстоянии ладони. Снаружи, в саду камней, под порывами ветра шуршали листья бамбука — словно тысячи крошечных мечей скреблись друг о друга, не в силах найти покой.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))