Гостья ушла, а я зябко поёжилась. Весна в этом году выдалась необычайно прохладной, и сырость просачивалась сквозь бревенчатые стены, пробираясь сквозь одежду.
Я убрала со стола посуду, а потом мой взгляд остановился на печи. Затем я перевела его на стопку дров. «А почему бы и нет?» - мелькнула мысль.
Найдя связку старых, пожелтевших газет, я вернулась на кухню. Присела на корточки, потянула за чугунную дверцу, и она со скрипом открылась, явив темное, пахнущее сажей нутро топки. Я уже собиралась засунуть туда скомканные газеты, как вдруг заметила что-то необычное. В самом углу, припорошенный золой и кусочками древесного угля, лежал какой-то предмет. Я осторожно просунула руку в холодную топку и, аккуратно вытянув находку, с удивлением обнаружила, что это небольшая шкатулка. На свету проступил странный, почти жуткий рисунок, выгравированный на крышке. Узор из переплетающихся корней, сливался в центре в подобие глаза. Его обвивали лианы с острыми шипами.
«Странно, что она там делала?» - пробормотала я, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. Это явно была не просто забытая вещь, а нечто, тщательно спрятанное, возможно, даже с каким-то умыслом.
Я попыталась открыть шкатулку, поддев крышку ногтем, но та не поддавалась. Похоже, она была закрыта на ключ, о чем свидетельствовала маленькая, почти незаметная замочная скважина, искусно спрятанная среди витиеватых узоров. Досадливо вздохнув, я отставила загадочную находку в сторону. Сейчас куда важнее было согреться.
Скомканные газеты весело занялись огнем, и вскоре сухое березовое полено вспыхнуло. Печь немного покашляла, выпустив в комнату облачко сизого дыма, но затем загудела. Огонь разгорался все сильнее, и вскоре из топки донеслось веселое потрескивание дров. Тепло, сначала робко, а потом все смелее, стало разливаться по избе, прогоняя сырость.
Снаружи окончательно потемнело. Я поняла, что одной охапки дров на дождливую ночь не хватит - сырость вытянет всё тепло. Придётся идти на поиски.
У вешалки, в пыльном углу, притаилась пустая плетеная корзина. Подхватив ее, я вышла на улицу, обогнула дом и побрела по скользкой тропинке к тыльной стороне участка, где в ряд выстроились приземистые, покосившиеся сарайчики. В одном из них находились старые поржавшие от времени садовые инструменты. Но когда я открыла дверь второго строения, у меня глаза полезли на лоб. Это ещё что такое?
Вдоль стен тянулись грубые деревянные полки, заставленные сотнями стеклянных банок. Их содержимое заставило меня брезгливо поморщиться: жуки с длинными рогами, мухи, чьи фасеточные глаза, казалось, всё еще были живыми. В соседних сосудах, свернувшись кольцами, замерли мёртвые маленькие гадюки. Рядом, в отдельной коробке, я заметила связки сушеных лапок каких-то мелких зверьков и пучки волос, перевязанные черными нитками. За спиной громко ухнул гром, и я, не помня себя от ужаса, бросилась назад к дому, даже не заметив, что корзина так и осталась лежать у порога этого проклятого сарая. Склянки с мертвыми змеями и жуками, лишали меня остатков логики. Добравшись до крыльца, я тяжело оперлась о косяк, судорожно втягивая воздух. И тут взгляд мой упал чуть в сторону. Прямо под навесом, рядом с крыльцом, там, где я уже сто раз проходила, но почему-то не замечала, стояла аккуратная дровница. Она была заботливо укрыта толстым, почерневшим от времени брезентом. Его края приподнялись от ветра, явив взору ровно уложенные, сухие поленья. Они были буквально под носом! Я тихо рассмеялась, но тут же замолчала, услышав приглушенные голоса, доносившиеся со стороны кладбища.
Любопытство, смешанное со страхом, снова взяло верх. Я направилась к ветхой калитке и, проскользнув на территорию погоста, притаилась за разросшимся кустом сирени.
Раздался незнакомый, полный скрытой ярости мужской голос:
- Половина кладбища моя, и ты это прекрасно знаешь.
Наступило напряженное молчание, прерываемое лишь далеким уханьем грома. Затем я услышала другой голос. Это был Еремей:
- Тогда почему же ты ею не владеешь?
- Ты прекрасно знаешь почему! Агафья не дала мне возможности стать хозяином!
Имя прабабки вызвало во мне водоворот новых вопросов. Кто этот человек?
Еремей заговорил тише, но от этого еще более угрожающе:
- Может, потому что ты пытался нарушить договор, чтобы стать здесь единственным собственником?
- Единственным собственником? – незнакомец фыркнул. - Ты сам прекрасно знаешь, что сила этого места не терпит двоевластия! Эти проклятые цветы требуют всех соков, всей энергии, чтобы расцвести в полную мощь! Разделяя их, мы лишь ослабляем дары, доставшиеся нам от предков!
- Наши предки, хранители этого погоста, заключили договор не случайно. Они веками оберегали этот порог между мирами. Не для того, чтобы один из нас, жадный и нетерпеливый, мог единолично иссушить землю ради собственных прихотей. Половина и так твоя. А вторая - принадлежит мне по праву рождения, как и моим предкам до меня.
- Эта половина не моя. Так как дом и земля не принадлежат мне.
- Договорись с новой хозяйкой, Мирон. Похоже, она не очень расположена к этому месту, - спокойно ответил Еремей.
- С новой хозяйкой?! – процедил тот. - Здесь новая хозяйка?!
- Да. Женщина приехала вчера. И если бы река не разрушила мост, давно была бы в городе. Она неведающая, Мирон. Просто предложи деньги, и мы ее больше не увидим.
Оглушительный раскат грома снова заставил меня испуганно вздрогнуть. Гроза словно преследовала меня. И я помчалась обратно. Захлопнув калитку, набрала из поленницы дров и только переступила порог дома, небеса разверзлись окончательно. Сплошная стена воды обрушилась на землю. Ливень хлынул с такой силой, что мир за окном превратился в мутную, размытую акварель. В трубе застонал ветер. Дрожащими руками я бросила поленья в топку, и в печи мгновенно занялось веселое, потрескивающее пламя, отгоняя все страхи.
Вскоре закипел чайник, и его подпрыгивающая крышка полностью вернула меня в реальность.
- Что здесь происходит, черт возьми? – прошептала я, делая себе кофе. – Ещё и Мирон какой-то! И, похоже, он претендует на этот дом.
Моё внимание привлекла шкатулка. Отставив кружку, я опять попыталась ее открыть, но вещь сопротивлялась с каким-то зловещим упрямством. И тут мои пальцы наткнулись на что-то острое на донце. Я перевернула шкатулку. Там в идеально подогнанной выемке покоился крошечный ключ из темного, изъеденного патиной металла. Он легко вошел в замочную скважину, раздался тихий щелчок. Крышка медленно, со скрипом, откинулась назад. На подкладке из выцветшего, некогда алого бархата, лежал человеческий палец. Он полностью высох и желтоватая, пергаментная кожа обтянула суставы так плотно, что казалось, кость вот-вот прорвет эту хрупкую оболочку. На потемневшей фаланге, врезаясь в сухую плоть, поблескивало кольцо. Массивное, из тусклого золота, оно было украшено крупным камнем, который в полумраке комнаты казался глубоким, бездонным зрачком, следящим за каждым моим движением.