События происходят в другой деревне..
Весной сорок первого года деревня Городище на Смоленщине считалась счастливой. Не потому, что жили богато — бедно, как все, — а потому, что в мае, на Троицу, Настя Хомутова, первая красавица на три окрестных села, наконец дала слово Фёдору Бережному.
Фёдор был не жених — загляденье. Рослый, плечистый, с кудрями цвета спелой ржи и глазами такими синими, что девки вздыхали, когда он проходил мимо. Отслужил срочную в кавалерии, вернулся прошлой осенью, устроился в районе шофёром и каждые выходные нагонял на отцовском «ЗИС-5» двадцать километров до Городища, чтобы увидеть Настю.
Они любили друг друга с детства, как водится в деревнях — с первого класса, когда Фёдор отлупил Витьку Шестакова за то, что тот дёрнул Настю за косу. С тех пор коса осталась при Насте, а Витька — при синяке.
Свадьбу назначили на воскресенье, двадцать второе июня.
— Слышь, Насть, — сказал Фёдор за неделю до торжества, сидя на крыльце её дома и глядя, как закат красит Снежету в малиновое, — а может, не будем гулять больно шумно? По-тихому распишемся, да и всё.
— Это почему же? — Настя, круглолицая, с ямочками на щеках и косой, которую можно было трижды обмотать вокруг головы, упёрла руки в бока. — Я пять лет тебя ждала, Федя. Пусть все видят.
— Все и так видят, — засмеялся он. — Что ты моя.
Он обнял её, и она уткнулась носом в его гимнастёрку — пахло махоркой, бензином и чем-то родным, до боли знакомым.
***
В субботу, двадцать первого июня, деревня гуляла девичник. Настина мать, Агафья Хомутова, женщина властная и работящая, достала из сундука приданое — три рушника, две подушки в набивных наволочках, скатерть и фату из кисеи, которую сама носила в двадцатом году.
— На, дочка, — сказала она, прижимая фату к груди. — Твоя очередь.
Настя надела фату перед маленьким трюмо, единственным зеркалом на всю улицу, и подруги — Зойка Кудрявцева, Любка Морозова и Ульяна Гречиха — ахнули.
— Царица, — сказала Зойка. — Ты как с картинки.
Зойка была некрасивой, с крупным носом и жидкими волосами, но такой живой и острой на язык, что её любили даже те, кого она высмеивала. Она работала в сельпо продавщицей и умела доставать дефицит — соль, спички, керосин. Именно Зойка раздобыла для Насти три куска душистого мыла на свадебный подарок.
— Вот, — сказала она, вручая свёрток, — мойся, Настя. Чтобы пахло, как в раю.
Настя покраснела. Подруги захихикали.
Никто из них не знал, что этой ночью, за сотни километров к западу, немецкие танки уже стояли на границе, а сапёры снимали свои же мины, чтобы открыть проход.
***
Утром двадцать второго июня Фёдор проснулся в родительском доме, на печи, от того, что по стеклу забарабанил дождь.
— К свадьбе — дождь, к счастью, — сказала мать, Пелагея Бережная, ставя на стол чугунок с кашей. — Садись, сынок. Сегодня тебе силы нужны.
— Силы у меня, мать, на десятерых, — он улыбнулся, отодвинул кашу — не лезла — и вышел на крыльцо покурить.
Дождь моросил мелкий, противный. Вдали, со стороны запада, слышались раскаты — то ли гроза, то ли что-то другое. Фёдор подумал: «Учения, наверное. Летом всегда учения».
Через час прибежал сосед, дед Еремей, босой, в кальсонах, с выпученными глазами.
— Война! — заорал он во всю улицу. — По радио сказали! Война, православные!
Фёдор не поверил сначала. Побежал к Насте. Она стояла на крыльце в свадебном платье — белом, с кружевным воротничком, которое шила сама всю зиму, — и держала в руках букет полевых ромашек.
— Федя, — сказала она, и голос её был такой тихий, что он наклонился, чтобы расслышать. — Федя, война?
— Погоди, — он обнял её, чувствуя, как дрожат её плечи. — Может, обойдётся. Может, отобьют.
Не обошлось.
К обеду в райцентре объявили мобилизацию. Фёдор, как отслуживший, подлежал призыву в первую очередь. Он поцеловал Настю, перекрестил её и сказал:
— Жди. Я быстро. Погоним немца — и к тебе.
— А свадьба? — спросила она, глядя на него огромными серыми глазами.
— Свадьба после войны будет. Самая пышная. С оркестром.
Он уехал на своём «ЗИСе» — райком выделил машину для отправки призывников. Настя стояла на околице, пока пыль не осела. Потом медленно пошла домой, сняла фату, аккуратно сложила её в сундук и села к окну.
Война обещала быть быстрой. Все так говорили.
***
Фёдор вернулся через три месяца.
В октябре. На костылях. Без левой ноги.
Его часть попала под танковый удар под Ельней. Фёдор водил грузовик с боеприпасами, попал под бомбёжку, загорелся. Он выпрыгнул на ходу, но ногу раздробило осколком. В полевом госпитале отняли выше колена.
— Ты только не убивайся, сынок, — сказала Пелагея, когда санитарный поезд привёз его в районную больницу, а оттуда, на попутных, в Городище. — Живой — и ладно.
— Живой, — повторил Фёдор, глядя в потолок. — Спасибо, мать.
Настя пришла на следующий день. Увидела его на крыльце — бледного, осунувшегося, с культёй, обёрнутой в тряпки. Остановилась. Потом подошла, села рядом, взяла его руку.
— Ты чего такая серьёзная? — спросил он, не глядя на неё. — Я думал, ты плакать будешь.
— Выплакала уже, — ответила она. — За тебя и за всех.
— Теперь не нужен я тебе такой. Безногий.
— Это кто сказал?
— Я сам говорю.
Она повернула его лицо к себе. Сильно, почти больно.
— Фёдор Бережной, слушай меня. Я ждала тебя пять лет. Я в церкови с тобой венчаться хочу. А нога... нога у тебя есть вторая. И руки есть. И голова на плечах. Больше мне ничего не надо. Понял?
Он долго молчал. Потом всхлипнул и уткнулся лицом в её колени.
— Понял, Настя. Понял.
***
Свадьбу перенесли на декабрь. Потом на январь. Потом на март. Война катилась к востоку, немцы брали город за городом, и в Городище уже не верили, что фронт остановится.
В марте пришли свои — остатки разбитой армии, брели через деревню, голодные, злые, без командиров. Фёдор смотрел на них с крыльца и сжимал костыли ...
— Хочу помочь, — сказал он Насте. — Чем могу.
— Помогай, — ответила она. — Я с тобой.
Они организовали в доме Бережных что-то вроде перевязочного пункта. Пелагея кипятила бинты, Настя стирала окровавленное обмундирование, Фёдор чинил оружие — руки у него были золотые, ещё от отца, деревенского кузнеца.
За месяц через их дом прошло больше сотни бойцов. Немцы пронюхали, но пока не трогали — сами были заняты боями под Вязьмой.
— Надо уходить, — сказал Фёдор в апреле, когда фронт подошёл к Снежете. — Немцы будут здесь через неделю.
— Куда уходить? — спросила Настя. — Я без матери не пойду, мать без дома не пойдёт, дом без нас не проживёт.
— Тогда в лес. В партизаны.
— А ты? Ты на костылях в лес пойдёшь?
Фёдор промолчал. Он знал: его возьмут не в партизаны, а в обузу.
— Останусь, — сказал он. — Я тебя прикрою.
***
Немцы вошли в Городище в пятницу, восемнадцатого июня. Две роты мотоциклетного батальона, бронетранспортёр и штабной «Опель» под командованием гауптмана Эриха Фогенрейха — человека средних лет, с лицом, изъеденным оспой, и привычкой постукивать пальцами по столу, когда злится.
В деревне не сопротивлялись. Сопротивляться было нечем — ни одной винтовки на десять дворов.
Фогенрейх разместился в школе. Выгнал учительницу с детьми на улицу, устроил в классе штаб. Объявил старостой Кузьму Хряпова, бывшего председателя колхоза, которого мужики не любили за жадность, но боялись.
— Свадьба? — переспросил Хряпов, когда немцы спросили, не планируется ли в деревне массовых мероприятий. — Да нет, какие свадьбы, господин гауптман. Война.
— А вон там, — Фогенрейх ткнул пальцем в окно, где на улице стояли наряженные берёзы — следы несостоявшегося торжества, — что это?
— Это... это молодёжь гуляла. В честь... в честь весны.
Гауптман усмехнулся и приказал берёзы убрать. Хряпов, кланяясь, побежал выполнять.
Но Настя берёзы не убрала. Она вышла на улицу, сняла с веток ленты и бумажные цветы, аккуратно сложила в коробку и унесла домой.
— Пригодятся, — сказала она матери. — После войны.
Агафья перекрестилась и ничего не ответила.
***
Утром в воскресенье, двадцать первого июня — ровно через год после начала войны — в Городище пришла беда.
Немцы объявили, что в церкви, где укрывались местные жители (старики, женщины, дети — всех, кого не успели эвакуировать), прячутся партизаны.
— Это ложь, — сказал поп Никодим, седой, высокий, с горящими глазами, когда Хряпов пришёл к нему с требованием открыть двери. — У меня там одни бабы с младенцами.
— А это мне неинтересно, — ответил Хряпов. — Гауптман сказал — партизаны, значит, партизаны.
Поп захлопнул дверь.
Через час к церкви подъехал бронетранспортёр. Фогенрейх вышел, закурил, посмотрел на крест.
— Sprengen, — сказал он. (Взорвать.)
Но взрывать не пришлось. Из-за угла церкви, прыгая на одной ноге, вышел Фёдор. Без костылей — с винтовкой в руках, он занял позицию у паперти.
— Фёдор! — закричала Настя из толпы односельчан, согнанных на площадь. — Фёдор, что ты делаешь?!
— Своё дело, — ответил он, не оборачиваясь.
Он выстрелил первым. Убил часового у бронетранспортёра. Вторым — офицера, который выскочил из штабного «Опеля». Потом автоматная очередь скосила его.
Фёдор упал на паперти, лицом вниз, раскинув руки. Винтовка отлетела в сторону.
Настя рванулась к нему, но её удержали двое полицаев. Она билась, кусалась, кричала так, что у немцев закладывало уши. Фогенрейх подошёл, посмотрел на неё, потом на мёртвого Фёдора.
— Wer ist das? (Кто это?) — спросил он у Хряпова.
— Жених её, — ответил староста, отводя глаза. — Фёдор Бережной. Инвалид.
— Инвалид? — гауптман удивился. — Tapferer Mann (Храбрый человек). — Он помолчал. — Begraben lassen. Aber nicht heute. Drei Tage warten. (Пусть похоронят. Но не сегодня. Три дня подождать.)
— Зачем три дня? — спросил Хряпов, не поняв.
Фогенрейх посмотрел на Настю. Она стояла, поднятая полицаями, с разбитой губой и глазами, в которых горело что-то страшное.
— Zehn Paar Stiefel, — сказал он. — Десять пар сапог для моего отряда. Через три дня. Тогда получит своего мёртвого жениха.
Настя не плакала. Она посмотрела на Фёдора, на его неподвижное тело, на лужицу крови, растекающуюся по каменным плитам паперти, и сказала:
— Сделаю.
***
В деревне не было сапог. Не было кожи. Не было дратвы. Не было времени.
Настя обошла тридцать дворов. Собирала старые голенища, обрывки юфти, ремни от сбруи, кожаные фартуки, которые когда-то носили кузнецы. Агафья отдала свои единственные сапоги , которые берегла для зятя.
— Возьми, дочка. Мне не жалко.
— Как ты без сапог, мама?
— А я босая проживу. Лето.
Зойка Кудрявцева принесла целый рулон подошвенной кожи — украла на складе в сельпо, рискнув головой.
— На, Настя. Шей. Я помогу.
Они шили в доме Хомутовых, по ночам. Днём Настя работала на кухне у немцев — её, как лучшую стряпуху, Фогенрейх приказал поставить на довольствие. Чистила картошку, варила супы, мыла котлы — и каждую минуту думала о Фёдоре, который лежал у церкви, в неглубокой яме, присыпанный сеном, чтобы не вонял.
— Фрося учила, — сказала Настя Зойке, когда та спросила, где она научилась шить сапоги. — Фрося Звягинцева из Осинового Клина. Мы с ней на курсах вместе были. Перед войной.
— А Фрося где сейчас?
— В партизанах, говорят. С мужем. Аркашкой.
Зойка вздохнула и потянула иглу. На керосиновой лампе плясали тени. За стеной — в спальне — посапывала Агафья, утомлённая бессонницей. Настя работала, не разгибаясь, пока не начинала кровавить пальцы.
***
На вторую ночь Зойка сказала:
— Я пойду к нему.
— К кому? — не поняла Настя.
— К гауптману. К Фогенрейху.
Игла замерла в воздухе.
— Ты с ума сошла, Зойка.
— А что мне делать? Я не замужняя. Страшная. Вся жизнь прошла. А так — хоть дело сделаю.
— Какое дело?
— карта минирования. Немцы заминировали мост через Снежету. И школу. И колодец. Я хочу... я хочу её украсть. Передать партизанам.
— Откуда ты знаешь?
— От фельдфебеля Клауса. Он ко мне ходит. Пьяный. И много говорит.. — Зойка запнулась. — Ты не смотри на меня так, Настя. Я себя не жалею.
Настя отложила сапог. Посмотрела на подругу долгим, тяжёлым взглядом.
— Зачем тебе это, Зойка? Фёдор уже мёртв. Ничего не вернёшь.
— Я не Фёдора спасаю. Я деревню спасаю. Мост взорвут — наши не пройдут. Мы все здесь умрём. А так... есть шанс.
— Ты можешь погибнуть.
— А ты? — Зойка усмехнулась. — Ты сапоги шьёшь ночами, корёжишь пальцы, спишь по два часа. Тоже не в санатории. Мы бабы, Настя. Нам только и осталось — свои жизни за наших мужиков отдавать. Потому что мужики уже всё отдали.
Они замолчали. Лампа коптила, чадила. В углу шуршала мышь.
— Иди, — сказала наконец Настя. — Только осторожно. И не смей умирать, слышишь? Мы вместе отсюда выберемся.
— Вместе, — кивнула Зойка.
Они обе знали, что это неправда.
***
Третья ночь была последней.
Сапоги — девять пар из десяти — стояли на лавке, выстроенные рядком, чёрные, пахнущие варом и дёгтем. Десятый Настя дошивала. Пальцы не слушались, игла выскальзывала, но она вгоняла её в подошву с каким-то ожесточением, словно зашивала рану на живом теле.
Зойка ушла к Фогенрейху в десятом часу. Вернулась через два часа — бледная, с отёкшим лицом, но с картой.
— Получилось, — прошептала она, суя Насте листок. — Прячь. Завтра передашь связному. Он у околицы будет, в шесть утра.
— Он? Кто?
— Витек. Рыжий. Он связной у Селезнёва.
— Откуда ты знаешь Витька?
— А мы... — Зойка запнулась, — мы целовались один раз. До войны. На Троицу.
Настя хотела спросить ещё, но Зойка покачала головой.
— Не надо. Не спрашивай. Просто спрячь карту.
Настя спрятала. В подол — туда, где когда-то прятала первую любовь, первую записку от Фёдора, первый украденный леденец. Теперь там лежала смерть — карта минирования, на которой были отмечены точки взрыва.
***
Утром в понедельник Настя отдала сапоги.
Она принесла их к крыльцу школы — десять пар, нанизав на палку, как грибы. Фогенрейх вышел, придирчиво осмотрел. Постучал по подошвам. Проверил швы.
— Gut, — сказал он. — Sehr gut. (Хорошо. Очень хорошо.)
— Теперь похороните Фёдора, — сказала Настя.
— Ja, ja. Забирай своего мёртвого героя.
***
Хоронили Фёдора всем миром.
Настя вымыла его сама — обтёрла тряпкой, смоченной в уксусе, чтобы не пахло. Одела в чистое бельё, в рубаху — белую, вышитую, которую готовили к свадьбе. Положила в гроб, сколоченный из досок от разобранного сарая.
— Ты прости меня, Федя, — шептала она, целуя его в лоб — холодный, восковой. — Не успела я за тебя замуж. Не успела. А ты успел за нас умереть.
Поп Никодим отпевал. Стоял у могилы — вырыли за церковью, на том самом месте, где Фёдор упал, — и голос его дрожал, когда он читал: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Феодора...».
Настя стояла, не плача. Глаза у неё были сухие, красные, как у зверя, загнанного в угол.
Зойка держала её под руку. Тоже не плакала.
— Теперь что? — спросила Зойка, когда гроб опустили в землю.
— я сапоги сшила. Теперь — твоя очередь карту передавать.
— Я передала уже. Витьку. Утром.
— Молодец.
Они помолчали.
— Настя, — сказала Зойка, — а ты сильная. Я б на твоём месте давно удавилась.
— Я тоже хотела, — призналась Настя. — Но потом подумала: Фёдор за меня умер. А я жива. И кто-то должен за это ответить.
Она посмотрела на школу, где в окне стоял Фогенрейх, покуривая сигару и наблюдая за похоронами.
— Кто-то должен, — повторила она.
***
В ту же ночь Настя подожгла комендатуру.
Она обошла школу с трёх сторон, облила стены керосином — взяла его из кладовки, где немцы хранили горючее для машин. Зойка должна была выйти заранее — Настя наказала ей уйти в лес, к партизанам, с картой .
Но Зойка не вышла.
Она осталась в комнате Фогенрейха. Лежала на его кровати, когда он, разбуженный запахом гари, вскочил и заорал:
— Feuer! (Пожар!)
— Тихо, гауптман, — сказала Зойка, глядя на него с кровати. — Тихо. Мы теперь вместе. Навсегда.
— Verrückte Hure! (Сумасшедшая шлюха!) — он выхватил пистолет.
— Поджигай, Настя! — крикнула Зойка в темноту за окном. — Поджигай, слышишь?!
Настя подожгла. Керосин вспыхнул мгновенно — пламя взбежало по стенам, лизнуло оконные рамы. Из школы закричали немцы, заметались, забили в двери — но двери были заперты снаружи .
— Hilfe! Hilfe! (Помогите!) — донеслось изнутри. — Wir brennen! (Мы горим!)
Настя стояла под берёзой, наблюдая, как огонь пожирает школу. В проломленном окне она увидела Зойку — та стояла в ночной рубашке, с красным отблеском на лице, и улыбалась. Рядом с ней метался Фогенрейх, пытаясь выбить дверь.
— Прощай, подруга, — прошептала Настя. — Прощай, Зойка.
И тут же рухнула крыша.
Грохот был такой, что в соседних домах вылетели стёкла. Огонь взметнулся к небу, осветил всю деревню — и церковь, и дома, и огороды, и свежую могилу Фёдора.
Настя стояла, не шевелясь. Она не плакала. Только сжимала в кармане обрывок фаты — тот самый, от материнской фаты, которой так и не довелось покрыть её голову.
***
На рассвете немцы, уцелевшие в пожаре — трое, которые спали в подвале и успели выбраться через оконце — нашли Настю на церковной паперти. Она сидела на том самом месте, где вчера лежал Фёдор, и смотрела на пепелище.
Её не расстреляли сразу. Устроили показательный суд — на площади, при всех односельчанах. Привели Хряпова в свидетели.
— Господин гауптман, — залепетал староста, — она не сама! У неё сообщница была! Зойка Кудрявцева! Но Зойка сгорела!
— Ja, — кивнул Фогенрейх (чудом выживший, с обожжённым лицом и руками) — он сидел на крыльце уцелевшего дома, перевязанный, злой, как чёрт. — Зоя сгорела. А эта — осталась. Почему?
— Потому что Зоя не хотела жить, — ответила Настя. — А я хочу. Потому что я должна рассказать, как вы, гауптман, спите с русскими девками, а потом их убиваете. Как вы грабите наши дома. Как вы вешаете наших детей. Как вы... — она запнулась, — как вы отняли у меня единственное, что у меня было.
— Что? — спросил Фогенрейх. — Жениха?
— Нет, — Настя покачала головой. — Веру в то, что добро сильнее зла.
***
Её расстреляли через час. У колодца — того самого, который был заминирован, но сапёры не успели его взорвать, потому что Зойка украла карту.
Настя стояла, не закрывая глаз. Смотрела на небо — серое, низкое, предгрозовое. Вспомнила Фёдора — как он шёл к ней после армии, с букетом ромашек. Как целовал её у калитки. Как обещал оркестр на свадьбе.
— Прощай, Федя, — прошептала она.
Выстрелы прозвучали как один. Настя упала на траву, окрашивая её в красное.
А в небе, над самым горизонтом, прогремел первый гром — или это уже был не гром, а канонада наших орудий. Фронт приближался. Освобождение шло к Городищу. Но Настя его уже не слышала.
***
Эпилог. Ромашки
Через две недели деревню освободили. В числе первых вошёл разведвзвод лейтенанта Селезнёва — того самого, из отряда, где когда-то воевали Ефросинья и Аркадий.
Витька, рыжий связной, шёл с ними. Увидел пепелище школы, увидел свежие могилы — Фёдора, Насти, Зойки. Снял шапку.
— Я знаю этих девушек, — сказал он лейтенанту. — Они герои.
— Оформим, — кивнул лейтенант. — Посмертно.
Витька нашёл могилу Зойки — безымянный холмик у сгоревшего сарая. Насыпал сверху камней, поставил палку. На палку повесил свой красноармейский ремень — единственное, что у него было ценного.
— Прощай, Зойка, — сказал он. — Ты меня на Троицу поцеловала, а я тогда испугался. Дурак был. А теперь... теперь поздно.
Он постоял, вытер слезы и пошёл догонять взвод.
А на могиле Фёдора, через месяц, выросли ромашки. Белые, с жёлтыми серединками — те самые, которые Настя держала в руках,когда началась война..
Продолжение следует ...