С сестрой моей Леной мы маму похоронили в позапрошлом году. Маме было семьдесят два. Болела долго, тяжело — несколько лет. Папа за ней ходил всю болезнь, мы с Леной помогали по мере сил, но основную нагрузку он тащил сам. Не отдал маму в больницу до последнего, не нанимал сиделку — сам, своими руками. Мыл, кормил, перевязывал.
Когда мама ушла, папа на похоронах не плакал. Стоял у гроба, держал маму за руку, смотрел на неё, молчал. Мы с Леной плакали за двоих. После похорон папа стал каким-то прозрачным. Молчаливым. Худым. Мы с Леной к нему приезжали по очереди — кашу ему варили, постель меняли. Он сидел в кресле, в маминой комнате, и смотрел на её фотографию. По часу, по два. Молчал.
Я тогда думала — не доживёт. Многие старики после смерти второй половины уходят за ней. У папы здоровья и так было немного — сердце, давление, диабет. Я каждое утро просыпалась с мыслью — позвонит сегодня кто-то из соседей или нет?
А потом папа постепенно начал оживать. Сначала — стал сам ходить в магазин. Потом — записался в бассейн, по совету врача, для сердца. Потом начал звонить нам сам, спрашивал про внуков, про работу. Голос становился крепче. Мы с Леной радовались.
В прошлом году, года через полтора после маминой смерти, папа нам с Леной позвонил.
— Девочки, — сказал он, — приезжайте в воскресенье на обед. Я вас познакомлю кое с кем.
— С кем, пап?
— Приезжайте — узнаете.
Мы с Леной переглянулись по телефону (мы тогда втроём говорили). У меня в груди что-то ёкнуло.
— Пап, — сказала Лена, — это что — мы тебя правильно понимаем?
— Лена. Приезжайте в воскресенье в час дня. Я ничего больше не скажу.
И повесил трубку.
* * *
Мы с Леной долго созванивались после этого. Обе нервничали.
— Лен, — говорила я. — Папе семьдесят шесть. Какие у него могут быть знакомства? Это, наверное, новая соседка, или внучатая племянница тёти Любы из Москвы, которая давно собиралась к нему приехать. Не накручивай.
— Оль. Я не накручиваю. Я думаю — а если он действительно с какой-то женщиной…
— Лен, ну ему семьдесят шесть! Какая женщина в семьдесят шесть!
— Папе семьдесят шесть, а женщине может быть и шестьдесят. И он что — не имеет права?
— Право-то имеет. А мама?
— А что мама, Оль? Мамы уже два года нет. Ему что — теперь одному до могилы?
Я не ответила. Я сама не знала, как мне это всё переварить.
* * *
В воскресенье мы с Леной приехали к папе вместе. С тортом, с фруктами. Папа открыл дверь — в новом свитере, в брюках, не в халате как обычно. Чисто выбрит. Пахло одеколоном.
— Девочки! — он нас обнял каждую. — Проходите.
Мы прошли в гостиную. Стол был накрыт — на четверых. Скатерть нарядная — мамина, та, которая «для гостей». Я не сразу заметила, что папа её достал. Хорошие тарелки. Графинчик с компотом. Салат, что-то горячее в духовке, чувствую по запаху.
А на диване сидела женщина.
Лет шестьдесят пять, наверное. Полноватая, аккуратная, в синем платье с белым воротничком. Седые волосы, собранные в небольшой пучок. Очки. На столике перед ней — её сумочка, в которой лежали, видимо, лекарства — она перед нашим приходом что-то доставала, и мне видно было блистер.
— Девочки, — сказал папа торжественно. — Знакомьтесь. Это Валентина Михайловна. Можно просто Валя. Валя, это мои дочки — Оля, старшая, и Лена.
Валентина Михайловна встала. Подошла к нам. Каждой пожала руку — крепко, серьёзно.
— Очень рада. Игорь Петрович много про вас рассказывал.
— Здравствуйте, — сказала я. Глупо как-то.
Лена просто кивнула. Лицо у неё было какое-то застывшее.
Мы сели за стол. Папа разлил компот. Валентина Михайловна доставала из духовки запеканку — судя по тому, как она хозяйничала, она тут не первый раз. Папа подавал тарелки, помогал, иногда они с Валей обменивались взглядами, мимоходом — как делают давно знакомые люди. Не то чтобы что-то ласковое. Просто — слаженное.
Мы ели. Папа спросил, как у нас работа, как внуки. Я отвечала. Лена молчала.
— А вы, Валентина Михайловна, — спросила я, — вы где живёте?
— У меня квартира на Полевой, Олечка. Через шесть остановок от Игоря Петровича. Я там одна живу, муж умер четыре года назад. Дети взрослые, разъехались.
— А вы как с папой познакомились?
— В бассейне, — улыбнулась Валя. — Игорь Петрович стал ходить, я там давно занимаюсь, по понедельникам и средам. Сначала в раздевалках перекидывались парой слов, потом стали вместе сидеть после плавания, чай пить в кафешке при бассейне. Так и завязалось.
Папа улыбнулся. Не виновато, не извиняясь. Просто — улыбнулся.
Когда мы пили чай с принесённым нами тортом, папа сказал:
— Девочки. Я хочу вам кое-что сказать. Мы с Валей решили попробовать жить вместе. Не сейчас сразу — Валя продаст свою квартиру, переедет ко мне. Через несколько месяцев. Я хочу вас об этом предупредить заранее, чтобы вы знали.
Лена положила вилку.
— Пап, а ты с ней расписываться будешь?
— Лена. Мы не молодые. Распишемся, если она захочет. Я предложил. Она ещё подумает.
— А мама? — спросила Лена тихо.
В комнате наступила тишина.
— Лена, — сказал папа. — Мама умерла два года назад. Я её любил. Я её и сейчас люблю. Я её не забуду никогда. Но я тоже живой человек, Лена. Мне семьдесят шесть лет, и я не хочу остаток жизни сидеть один и смотреть на её фотографию. Я не предаю маму, если ты об этом. Я просто живу. Дальше.
Лена опустила глаза.
— Пап. Я понимаю. Просто…
— Я знаю, что трудно. Мне тоже было трудно. Я полгода с Валей просто общался — пили чай, разговаривали. Я не позволял себе никаких чувств. Я думал — это предательство. Потом понял — нет. Мама бы меня поняла. Мама была мудрая.
Я тогда заговорила:
— Папа. Мы вас поздравляем. Правда. Мы с Леной немножко… не сразу. Нам надо чуть-чуть привыкнуть.
— Привыкайте, — сказал папа спокойно. — Я ждал ваше согласие не для того, чтобы получить разрешение. Я ждал для того, чтобы вам было легче. Но я всё равно буду жить так, как решил.
* * *
После обеда мы с Леной вышли вместе. Шли по двору молча.
— Лен, — сказала я. — Ну, что ты думаешь?
Лена молчала. Потом сказала:
— Оль. Я её ненавижу.
— Кого, Валю?
— Да. Я понимаю — глупо. Она же не сделала ничего плохого. Они с папой познакомились в бассейне. Она хорошая, видно, женщина. Но я её ненавижу. Я не могу. На скатерти этой маминой. С маминой запеканкой почти точь-в-точь. На маминых тарелках.
— Лен. Папа имеет право.
— Имеет. Я знаю. Я просто не могу.
Мы дошли до моей машины. Лена села рядом.
— Оль. Я к нему ездить буду — но без неё. Я ему так и сказать хочу. Я хочу к папе. А с Валей я не могу.
— Лен. А если она там будет жить? Папа же сказал — она переедет.
— Тогда я к нему ездить не буду. Совсем. Прости меня. Я не смогу.
— Лена. Папе семьдесят шесть. Сколько он ещё проживёт? Десять лет? Пять?
Лена не ответила.
— Лен. Я тебя понимаю. Я тоже это пока не переварила. Но папа жив. Папа сейчас жив. А мама — нет. И я не хочу с папой не общаться из-за того, что мама умерла, а он остался. Это нечестно по отношению к нему.
Лена опустила голову. Потом тихо сказала:
— Оль. Дай мне время.
— Дам. Сколько надо. Я с ним сама буду общаться. Я Валю принимаю. Не с радостью — но принимаю. Она хорошая, кажется. И папа с ней — он живой стал. Ты заметила?
— Заметила.
— Это главное, Лен. Что папа живой. А мама бы хотела, чтобы папа был живой.
Лена сидела в машине. Потом сказала:
— Оль. Я попробую.
* * *
Папа с Валей в конце концов поженились. В августе, тихо, без шума, с парой свидетелей. Я была. Лена не пришла — сказала «не могу». Папа на неё не обиделся. Сказал — «пусть время лечит».
Лена приехала к папе через полгода. Без Вали, специально в её отсутствие — Валя как раз была у дочки в Калуге. Сидели вдвоём, разговаривали несколько часов. Папа ей всё рассказал — про маму, про Валю, про себя. Лена выслушала.
Потом, через ещё месяца три, Лена приехала с Валей чай попить. Так, осторожно. Постепенно.
Сейчас, через полтора года после папиной свадьбы, мы с Леной обе ходим к ним нормально. Валя печёт нам пироги. Папа гордо нам показывает её. Они вдвоём счастливые — гуляют, ходят в театр, в этом году ездили в санаторий вместе.
И ещё — папа жив. Ему уже почти семьдесят восемь. Он крепкий, бодрый, сердце в порядке, диабет под контролем. Валя его пиЛет витаминами, заставляет ходить в бассейн, готовит ему правильно. Я ей за это благодарна. Думаю — без неё папа бы уже на маминой могиле лежал.
Я иногда думаю про маму. Я думаю — мама, прости нас, что мы папу к новой женщине отпустили. Но я думаю — мама бы поняла. Мама была мудрая.
А может, и не поняла бы. Может, на меня бы обиделась. Не знаю.
Только знаю одно — папа жив. И это главное.
* * *
Скажите, а у вас в семье такое было — что один из родителей после смерти второго нашёл себе новую вторую половину? Как вы это переживали? Кто-то принимал спокойно, кто-то — нет. Расскажите, я очень хочу почитать.
Если рассказ откликнулся — поставьте сердечко и подписывайтесь. Я выкладываю новые истории два раза в день, утром и вечером. Поговорим ещё под чай.
Ваша Ольга Лис.