С Ниной мы дружили с молодости. Познакомились ещё на работе — обе работали бухгалтерами в одной торговой фирме, сидели за соседними столами. Ей было двадцать пять, мне двадцать шесть. Обе только что вышли замуж. Обе ждали первого ребёнка. Сошлись быстро, и потом — двадцать лет.
Двадцать лет — это всё-таки много. Мы вместе рожали, вместе растили детей. Её сын Илюша и моя дочь Аня — ровесники, играли с пелёнок в одной песочнице. Мы вместе ездили на дачи к её родителям, потом к моим. Вместе праздновали все праздники — Новый год, восьмое марта, дни рождения. Мужья наши тоже подружились. Костя, Нинин муж, и мой Сергей — рыбаки оба, ездили зимой на подлёдную ловлю, летом — на байдарках.
Я Нину знала, как себя. Знала, что она любит, что ненавидит, какие у неё страхи. Знала, как она кричит на сына, когда он не слушается. Знала, как она плачет, когда смотрит «Бриллиантовую руку». Знала её рецепт борща, её привычку грызть ногти на левой руке, когда нервничает.
Я ей доверяла. Абсолютно. Безоговорочно. Если бы мне сказали, что Нина может сделать мне плохо, — я бы засмеялась. Это всё равно что сказать, что солнце завтра встанет с запада.
И вот в этом году у Сергея был юбилей. Пятьдесят пять. Мы не хотели большого банкета — Сергей не любитель шумных праздников. Решили — соберём близких в кафе, человек двадцать. Тостов поменьше, разговоров побольше. Я заказала зал в одном уютном месте, договорилась с тамадой — небольшим, чтобы вёл вечер мягко, без конкурсов с яйцами в трусах.
За месяц до юбилея я с Ниной встретилась. Мы сидели у меня на кухне, пили чай, я ей рассказывала про подготовку. Нина слушала, кивала, поддакивала. Я ей сказала между делом:
— Нин, я тебя посажу с Костей рядом, чтобы вам удобно было. Костя у вас в общем-то стеснительный, ему среди незнакомых тяжело.
— Конечно, Лен. Спасибо тебе.
И вот юбилей пришёл. Гости собирались, я носилась как заведённая. Сергей встречал друзей, обнимался, шутил. Я в красном платье, причёска, всё как положено. Радостно, тепло, по-настоящему хорошо.
Нина с Костей пришли с большим букетом роз. Нина была какая-то особенно нарядная — платье новое, синее, причёска в парикмахерской. Костя в костюме, при галстуке.
— Ленка, поздравляю! — Нина меня обняла. — Какая красивая! Какое платье!
— Спасибо, дорогая. Проходите.
Сели за стол. Тостов было немного, как и хотели. Сергей растрогался, читали ему открытки от детей, от внуков. Аня моя, дочка, готовила слайд-шоу с фотографиями из его жизни — все умилялись. Хорошая атмосфера, душевная.
И вот в середине вечера, когда уже всё устаканилось и народ разбился на компании, я вышла в туалет. Возвращаюсь — и слышу, как из-за угла, из коридорчика, где у нас стояли цветы и поздравительные карточки гостей, доносится Нинин голос. Тихо так, но я её голос за двадцать лет знаю как свой.
— …слушай, ну ты не поверишь. Лена ж в этом платье как корова в свадебном. Я ей хотела сказать, но не стала, чего обижать женщину. Ей в её-то возрасте уже надо думать, что носить, а не…
Я остановилась. Сердце опустилось.
— …и стол этот, ну ты видел, да? — продолжала Нина. — Заказы экономные, всё на нагнетании. Сам видишь — салаты по два сорта на тарелке. Сергей, конечно, человек хороший, но Ленка экономит на всём. Двадцать лет одна и та же история. И квартира эта, в которой они сидят, — мы с тобой третий раз туда ремонт делать ходили, бесплатно, между прочим, в обмен на пару пирогов. Я Косте сказала — больше я туда не поеду, хватит уже.
В коридор кто-то отвечал — мужской голос, незнакомый. Я не узнала. Кто-то из её гостей, наверное, кого она с собой притащила.
— Да ладно, — продолжала Нина. — Я ей улыбаюсь, ей-то это и нужно. Лена же простушка, ей лишь бы все её хвалили. Двадцать лет хвалю. А что мне ещё делать? Куда я денусь — она моя единственная подруга в этом городишке. Без неё на работе с ума сошла бы.
Я стояла за углом и не дышала. У меня внутри что-то трещало, медленно и тихо.
— Нина, — сказал мужской голос, — а зачем ты вообще с ней?
— Слушай, — Нина засмеялась тихо. — А мне с ней удобно. Илюшке мы у них одежду донашивали, пока Анька росла. Дачу нам её предки давали летом бесплатно. Сергей моему Косте кучу раз помогал — и с машиной, и с работой. Я что, отказываться буду от такой подруги? Ты с ума сошёл? Только дура отказывается. А Ленке улыбки нравятся — она получит свои улыбки.
Я медленно отступила обратно. По стенке, чтобы не было слышно каблуков. Зашла в туалет. Села на крышку унитаза и долго сидела. Сколько — не помню. Минут пять, может, десять.
В голове у меня крутилось одно: двадцать лет.
Двадцать лет улыбок. Двадцать лет «Лен, какая ты молодец», «Лен, ты лучшая», «Лен, не знаю, что бы я без тебя делала». Двадцать лет совместных праздников, дач, рыбалок, переездов. Двадцать лет, в которые я в эту женщину верила, как в саму себя.
И каждый этот день — она ненавидела меня. Не злобно ненавидела, нет. Просто использовала. Считала меня дурой, простушкой, удобной, понятной. Шла мимо меня, как мимо ступеньки в подъезде — пользуясь и не замечая.
***
Я вернулась за стол. Села рядом с Сергеем. Он повернулся, посмотрел на меня:
— Лен, ты бледная. Что-то случилось?
— Голова закружилась. Пройдёт.
Дальше я весь вечер вела себя так, как будто ничего не было. Улыбалась гостям. Танцевала с Сергеем. Когда Нина подходила и спрашивала: «Лен, тебе помочь?» — я говорила: «Ниночка, не надо, отдыхай». Когда мы прощались, я её обняла. Сказала: «Спасибо, что пришли». Поцеловала в щёку.
Дома я Сергею всё рассказала. Он молча выслушал. Потом долго молчал, потом сказал:
— Лен, я Косте перестану звонить. Без объяснений. Просто перестану.
— Серёж, не надо ничего объяснять. Просто перестань.
С тех пор прошло почти полгода. Нина звонит мне раз в неделю. Каждый раз — бодрая, радостная, с новостями. Я с ней говорю спокойно. Коротко. Без душевности. Не зову на чай, не предлагаю встретиться. Когда она сама напрашивается — у меня всегда «дела». Уже месяца два-три прошло, как мы виделись.
Нина начала намекать:
— Лен, ты на меня обиделась за что-то? Я что-то не так сделала?
— Ниночка, не обиделась. Я просто занята. Знаешь, в нашем возрасте уже о здоровье думать надо, не до посиделок.
Она замолкла на месяц. Потом опять начала звонить.
Я ей ничего не скажу. Никогда. Зачем? Объяснять, доказывать, скандалить — это не моё. Пусть она сама дойдёт. Или не дойдёт — её проблема.
А я просто потихоньку убираю её из своей жизни. Слой за слоем. Без шума. Без обид. Без её участия.
Знаете, что самое странное во всём этом? Мне не больно. Я думала — будет больно, я буду плакать, ныть, переживать. А нет. Будто я просто узнала, что солнце — это не солнце, а большая лампочка. Ну, узнала. Жить продолжаю.
Может, в нашем возрасте такие вещи уже легче проходят. А может — двадцати лет дружбы у меня с ней и не было. Был мираж. А миражи — они для глаз, не для сердца.
Не знаю. Только теперь я каждую новую подругу слушаю внимательнее. Не на улыбки смотрю — на дела.
***
Скажите, а вам приходилось узнавать о близкой подруге что-то, после чего всё двадцатилетнее знакомство — насмарку? Как вы поступили? Высказали или ушли тихо, как я? Я их собираю, такие истории.
Если рассказ откликнулся — поставьте сердечко и подписывайтесь. Я выкладываю новые истории два раза в день, утром и вечером. Поговорим ещё под чай.
Ваша Ольга Лис.