Записки Николая Васильевича Берга
Наша фамилия происходит из Лифляндии, где имела поместья и замок. Дед мой по отцу, Валтер, впоследствии Владимир Берг, был человек военный, артиллерист, и совершил с Суворовым несколько кампаний. В одну из них, под крепостью Силистрией, он был ранен и умер в чине штык-юнкера. В память о нем ничего не осталось, кроме краткого послужного списка на одном листе синей бумаги и грамоты на чин штык-юнкера, подписанный государыней Екатериной Второй.
Неизвестно, что это был за человек. Бабушка моя по отцу, Марья Петровна, рожденная Астафьева, рассказывала сыну, т. е. отцу моему, что "муж ее был человек страстный и картежник". Вот и все воспоминания о нем!
Когда его не стало, отцу моему, Василию Владимировичу, было только 2 года. Он рос в Москве при матери, в Немецкой слободе, в весьма стесненном состоянии. Ливонские поместья его и замок были захвачены разной отдаленной родней и вырывать их оттуда, тягаться с ними бабушке моей, за неимением средств, было очень трудно. О поездке в Лифляндию с ребенком нечего было и мечтать.
У нее была тогда одна забота - ребенок; ей хотелось воспитать его в строгих правилах церкви и отправить, как только подрастет, в Петербург, в какое-нибудь ученье. Первое было достигнуто: мальчик вырос в страхе Божьем.
Отец рассказывал мне, что "раз, глотнув нечаянно молока в пост, когда ему было уже 12 лет, он целый день не знал, что делать - со страха". Не пойти к обедне в праздник или воскресенье было для него делом немыслимым. Так как около него не было никого, кроме русских, никакой немецкой родни, и мать его не умела иначе говорить, как только по-русски, он вырос, естественно, русским ребенком и ему никогда и в голову не приходило, что в нем есть что-нибудь "немецкое".
И вот, когда "первая половина" плана была достигнута, - ребенок вырос тихим, богобоязненным мальчиком, Марья Петровна начала помышлять об исполнении "второй половины своих предначертаний": об отправлении его в Петербург в какую-нибудь школу. Почему именно в Петербург? Почему нельзя было отдать его учиться в какое либо из московских учебных заведений? На эти вопросы отвечать не умею.
Отец мой сделался уже довольно большим мальчиком, таким, каких редко отдают в ученье, когда мать его собрала кое-какие деньжонки и отправила сына самым дешевым способом, при какой-то оказии в Петербург, с письмом к одному отдалённому родственнику, который отдал его в юнкерское училище, где он был положительно больше всех, так что "мелочь", его окружавшая, над ним смеялась.
Во что именно обошлась ему переправа из Москвы в Петербург я не помню (кажется, рублей в 10); но помню хорошо, что по приезде, он тратил на первых порах не более пятака в день и был сыт, и никогда не роптал.
По окончании курса в юнкерском училище отец мой попал каким-то образом в чиновники для переписывания бумаг к кабинет-секретарю государыни Екатерины Алексеевны, Василию Степановичу Попову, человеку, в то время очень сильному. Он чрезвычайно полюбил моего отца, приказал ему переехать к себе в дом, и, конечно, сделал бы ему впоследствии много добра, но времена вдруг изменились: государыня умерла, а новый государь (Павел I) "разослал" по разным концам России ее любимцев.
Попов уехал в свою малороссийскую деревню, присоветовав моему отцу воспользоваться приглашением правительства, только что объявленным тогда в газетах "ехать на службу в Сибирь, в открывавшиеся новые города, на выгодных условиях".
Отец мой рассказывал много любопытного "о временах Екатерины", много такого, чего я не слыхал от других и не читал нигде, но все это, к сожалению, рассказывалось тогда, когда я был очень молод, не умел надлежащим образом слушать, а куда уж там записывать! Из всего этого уцелел в моей памяти только один рассказ "о дне смерти государыни Екатерины II".
Попов, как только узнал об этом, сейчас же поехал с отцом моим по всем дворцам, где мог предположить какие-либо компрометирующие государыню бумаги и письма, начиная, кажется, с Таврического, а также и Аничковского дворца; приказывал затапливать печь, садился за стол, читал, рассматривал и подавал отцу моему пачки и свертки для бросания в растопленную печь.
Однажды отец мой не выдержал, выхватил из огня обгоревшую пачку бумаг и спрятал в карман, чтобы сохранить что-нибудь "на память о великой государыне", которую обожал не менее того, кто так заботился "о ее добром имени".
Кроме этого, отец мой взял в одном из ее дворцов, со стола несколько перьев, починенных самой государыней, немного иначе, чем перья чинятся обыкновенно: срез их был больше, вероятно, для того, чтобы рука была дальше от чернил. Все эти перья отец мой растерял в странствиях, которых было много, а пачка обгорелых бумаг, свидетельница любопытного "исторического момента", уцелела и дошла до моих рук.
Многие пакеты слиплись один с другим от растопившегося сургуча. Все надписаны разным лицам (более всего Потемкину-Таврическому), рукой самой государыни. Есть листок с распределением разных праздников во дворце, писанный весь рукою государыни, и полуобгоревшее письмо Потемкина, где подпись его сохранилась вполне.
Кроме этих "воспоминаний из того времени", отец мой сохранил несколько писем В. С. Попова, письмо Суворова и игральные карты: пятерки, восьмерки, девятки, изрисованные Костюшкой, который содержался тогда в Петропавловской крепости. От скуки, Костюшка беспрестанно рисовал на картах разные фигуры, пригоняя искусно масть к лицу, к рукам, к ногам, к коленям. Отец мой рассказывал, что, в особенности, искусно был нарисован на бубновой пятерке бандурист.
Отец мой послушался совета, поехал в Сибирь, именно в город Томск. Ему, как человеку солидному и крайне воздержному (которому придавало много значения и то обстоятельство, что он был у Попова, как его домашний секретарь), была поручена "доставка в Томск целого десятка мелких чиновников", людей добродушных, но страшных кутил, которые всю дорогу сочиняли "разного рода спектакли".
Так, например, в какой-то деревне, посадили они в полуботы (?) одного из своих товарищей и возили на дрогах, крича: "Не хотите ли тюленюшку посмотреть?", подобно тому, как матросы возили тогда, временами, по Петербургу настоящих тюленюшек и собирали с любопытных дань.
Почти на каждой станции какая-нибудь новая история, новое изобретение или отчаянная попойка. Отец мой не знал, когда настанет всей этой муки конец и он привезет праведных судий, тогдашних "Ташкентцев" (?), в новую девственную страну.
В Сибири прослужил отец мой довольно долго, около 20 лет, преимущественно в Томске, в Иркутске, в Нерчинске, Тобольске, Березове. Из рассказов его от этого времени у меня осталось в памяти пребывание в Березове: великолепное северное сияние, езда и охота в зимнее время на собаках, причем отец мне рассказывал, что "собаки, содержимые на почтовом дворе в большом количестве, всегда предчувствовали прибытие почты и начинали выть".
"Почта недалеко, собаки начинают выть", - говорили чиновники, и это неизбежно оправдывалось.
Еще помню рассказ моего отца "о плавании с генерал- губернатором по Енисею", на расстояние 2-3 тысяч верст, когда ему удалось, между прочим, освободить из острога нескольких тунгусов, которых упекли туда казаки, собиравшие с них пеню соболиными шкурами.
Еще уцелели у меня в памяти рассказ моего отца о том, как чиновники города Тобольска хотели, во время наших войн с Наполеоном в 1812 году, арестовать губернатора Трескина, заподозрив его в каких-то сношениях с императором французов, но, по счастью, не хватило духу.
Немного раньше того времени, когда отец мой отправился из Петербурга в Томск с чиновниками, отправился точно также один чиновник из Малороссии, Ефрем Фёдорович Ромадин, в Якутскую область.
Ему, как имевшему понятие о стройке изб, делании телег и т. п., и даже лично владевшему топором и рубанком, было поручено, по повелению государыни, выстроить в тысячи верстах от Якутска на севере, среди дремучих лесов, кедровых и других хвойных (по-сибирски в тайге), где жили одни только якуты, - город Оленск (Вилюйск), руками сосланных в те страны уральских казаков и башкир Пугачева.
Под их топорами, и отчасти под топором самого начальника Ромадина, очень скоро вырос небольшой городок в 15 богатых изб, названный Оленском. Ефрем Фёдорович принадлежал к таким личностям, которых нельзя было не слушать: богатырь телосложением, с голосом, как труба, он был деспотом в доме, где все перед ним дрожали, и деспотом в завоеванном им, в глухой сибирской тайге, пространстве.
Ефрем Фёдорович ходил по Оленску, пока он строился и после, не иначе как в халате (сюртук надевался только в праздничные дни), в шапке и без шапки, как случится, с топором в одной и с нагайкой в другой руке и порол ею беспощадно всякого, кто был с какой-либо стороны неисправен.
По окончании стройки жилых и нежилых строений, часть их была назначена под присутственные места: уездный суд, полицию, врачебную управу и т. д., часть на житье чиновникам. В окна вставляли слюду, а где ее не хватило, там окна залепляли бумагой, а зимой вставлялись в такие окошки льдины, которых заготавливалось у каждого дома достаточное количество на всю зиму.
Как растает льдина (что происходит не так скоро, как, может быть, думает читатель, не чаще, как в неделю раз), вставляли другую. Разумеется, в этих домах, да и во всех домах города Оленска, было зимою очень холодно. Сидели и спали в шубах. Зимы были суровые, но лето почти тропическое.
Все росло быстро. Хлеб, травы чрезвычайные, леса и луга, тянувшиеся на необъятное пространство и принадлежавшие жителям города настолько, насколько кто мог захватить, дышали девственною, дикою поэзией и были полны зверей и птиц, никогда еще не пуганных человеком. Они смотрели на смелую горсть русских, между ними неожиданно появившихся, почти также как звери и птицы времен Адама и Евы смотрели на этих первых обитателей земли: никто никого не трогал.
Охотников в городе не было. Дикие гуси и утки прилегали на городской пруд, вырытый строителем. Чёрно-бурые лисицы грелись на солнце, растянувшись по соломенным крышам домов. Медведь ходил в один двор из лесу пить молоко, опрокидывал всякий раз несколько горшков и опять уходил в лес, никогда никого не трогая, даже не рыча, как будто не был настоящим медведем. Его не боялись и не беспокоили.
При необычайном изобилии молока (так как каждый чиновник имел у себя большое количество коров, которых содержание стоило немного), никто не смущался шалостями мишки, их даже поощряли, подставляя горшок-другой на "опрокидывание" лесному гостю. Это был какой-то общий друг и знакомец, - исчезни он, - стали бы скучать. А убить его не поднялась бы ни одна рука в Оленске.
Летом для развлечения ездили всей гурьбой, всем населением города, в лес, верхами, на диких конях, причем женщины садились в седло по-мужски, имея для этого особую, приспособленную к верховой езде, якутскую одежду. Ефрем Фёдорович, создатель города, отец-командир, судья, все что хотите, никогда не отставал в таких экскурсиях от прочих и также мчался на диком коне, то в степи, то в леса, вместе со своими подчиненными.
Он был тогда человек еще довольно молодой, необычайно крепкий и сильный. В нем играли еще все молодые страсти. В одну из этих поездок в тайгу Ефрему Фёдоровичу приглянулась дочь сына боярского, Арина Родионовна. После краткого ухаживания он сделал ей предложение и обвенчался в ближайшем городке, где была церковь.
С именем супруги, судьба подшутила с ним. Он обыкновенно говаривал, что ни за что не женится на Арине, Фёкле, Фёдоре, Акулиной и тому подобных глупых и неблагозвучных именах и вдруг повел к венцу Арину!
Но, как деспот и самодур, решился немедля поправить эту ошибку, эту иронию фатума: приказал строго-настрого всем в доме и в городе звать его жену не иначе, как Катерина Ивановна, и Арина Ивановна стала Катерина Ивановна, позабыв свое настоящее, при святом крещении данное, имя.
Какое имел официальное положение в Оленске Ефрем Фёдорович это мне в точности неизвестно. Знаю только то, что его все боялись и все слушались. Высшее начальство губернского города Якутска знало о жестких, своеобычных и резких свойствах строителя Оленска и потому решилось поручить ему в окрестностях нового города на довольно большое пространство, в районе нескольких сот верст, что по-сибирски вовсе не много, - вводить в употребление картофель, тогда еще очень мало известный в Сибири.
Ефрем федорович, названный заседателем (по-якутски "от"), сел в телегу, в другую посадил двух казаков с хорошими нагайками и начал скакать по разным окрестным селам, деревням и городкам, заглядывая в печи простых обывателей, мещан и крестьян, русских и якутов. "От" скачет! говорили они, дрожа всем телом.
- Что, картофель есть в печи? - спрашивал он, где по-якутски, где по-русски, переступая через порог избы, либо юрты.
- Есть, батюшка! - говорила перепуганная баба.
- Показывай!
Горшок вытаскивался, горячий картофель высыпали на стол.
- Ешь сейчас при мне! - кричал неистово "от".
Баба ела. Если же горшка не находили или, найдя, замечали в бабе и в других обывателях захваченного врасплох жилища отвращение к этой пище, сейчас же происходила расправа: клали и пороли. Один казак держал, сидя на голове жертвы, а другой порол сколько влезет. Так был введён, или, точнее сказать, вбит в жителей тех стран нагайками картофель!
Тот же самый "от" вводил в Оленске и окрестностях употребление телег; лично показывал, как их делать, иногда оставлял во дворе пугачёвского башкира, знавшего тележное ремесло, чтоб он учил жителей делать телеги, а потом в известные сроки от объезжал селения и производил ревизии.
Лет через 15 у Ефрема Фёдоровича явилась довольно большая семья: несколько сыновей и дочерей, крепких, рослых, красивых. Все это, еще малыми детьми, любило летом "уноситься на диких конях в тайгу". Девочки нисколько не отставали от мальчиков. Случалось лошадям сбрасывать седаков и тогда являлись они домой все в синяках, ранах и царапинах, - полутруп вместо человека. Все это было в нравах города Оленска. Больших несчастий не случалось. "Полутруп" оправлялся, молодость и крепость все выносила. И опять скакали в тайгу, и опять падали и разбивались, и опять ничего!
Само собой разумеется, что, при таких условиях существования "баснословного городка", было невозможно никакое учение мальчиков и девочек, детей чиновников. Они умели только ухарски скакать на конях по тайге, петь песни, целоваться. А что такое русская или другая какая грамота, это было им неизвестно. Дети "ота", главного начальника и патриарха, не умели ни читать, ни писать.
Вскоре затем, правительство нашло невыгодным иметь город в таких лесных трущобах; чиновникам было предписано, по выдаче известной суммы на подъем каждому, оставить Оленск и отправиться на службу или на житье кому куда угодно. Все двинулись, распродав в ближайшие города и деревни все чересчур громоздкие вещи и скот. Корова шла по полтиннику за штуку. Лошадь немного более.
Так "мудреный городок", какая-то "прихотливая фата-моргана", явившаяся по мановению волшебного жезла среди непроходимой тайги и тундры, перестал вдруг существовать, имев в 15 лет жизни, всего на всего, только 8 дел (все это известно мне по рассказам моей матери, которая родилась в Оленске).
