— Оль, я не могу спать.
— Тань, ложись. Уже три часа ночи.
— Каждый скрип. Каждый шорох. Мне кажется, он пришёл.
— Его здесь нет. Мы в другом городе. За сотни километров.
— А вдруг он узнал? Вдруг нашёл?
— Не нашёл. Я купила телефон без геолокации. Наличными. Никто не знает.
— Он найдёт. Он всегда находит.
— Тань, посмотри на меня. Мы в общаге. В комнате двенадцать метров. За стенкой пьяный слесарь храпит. На кухне тараканы. Ты думаешь, Евгений — с его деньгами и амбициями — будет искать тебя здесь?
— Я не знаю. Он упрямый.
— Он богатый. Богатые не опускаются до общаг. Для него этот ад — невидимый слой. Он даже не знает, что такие места существуют.
— Надеюсь, ты права.
— Я права. А теперь спи. Завтра первый день.
— Какой первый день?
— Работы. У меня есть две работы. Ночью — швейная фабрика. Днём — упаковка печенья. Пойдёшь со мной?
— Пойду. Мне нужны деньги.
— Вот и отлично. А сейчас — спать. Я на полу.
— Оль, не надо на полу. Я на полу.
— Ты гостья. Спи на диване. Я привыкла.
— Ты и так для меня столько сделала.
— Сделаю ещё. Мы же подруги.
Оля расстелила на полу одеяло, легла, отвернулась к стене. Татьяна лежала на скрипучем диване, смотрела в потолок. Трещина. Пятно. Паук в углу.
«Я здесь. Я в общаге. Я сбежала. Но почему мне всё ещё страшно? Почему сердце колотится от каждого звука? Он не найдёт. Оля права. Но страх… страх остался. Он внутри. Он не уходит».
Утром — звонок будильника в пять.
— Вставай, — сказала Оля. — Умывайся. У нас десять минут.
— Куда так рано?
— Фабрика далеко. Два автобуса. Надо успеть к семи.
Они вышли. Город был серым. Областной центр. Промышленный. Дымят трубы. Люди спешат, кутаясь в старые куртки.
— Здесь всегда так? — спросила Татьяна.
— Здесь всегда так. Зимой холодно, летом грязно. Но платят. Мало, но платят.
На фабрике — запах ткани, масла, пота. Шум машин. Женщины в синих халатах, с лицами, похожими на маски.
Мастер — мужик лет пятидесяти, с прокуренным голосом.
— Новенькая?
— Да.
— Будешь пришивать пуговицы. Сто штук в час. Не справишься — вылетишь.
— Я справлюсь.
— Посмотрим.
Он показал ей рабочее место. Машинка. Коробка с пуговицами. Стопка деталей.
— Схему поняла?
— Поняла.
— Работай.
Татьяна села. Взяла первую деталь. Игла впилась в палец. Кровь.
— Не порежься, — сказала соседка слева. — Это только начало.
— Вы давно здесь?
— Десять лет. Муж ушёл, дети выросли. Я осталась.
— Зачем?
— А куда мне? Денег нет. Квартира съёмная. Пенсии не дождусь. Так и живу — от станка до койки.
— А не страшно?
— Страшно умирать. А работать — привыкла.
Татьяна пришила первую пуговицу. Вторую. Третью. Руки болели. Глаза слезились от яркого света.
«Сто штук в час. Значит, тысячу двести за смену. Три рубля за штуку. Тысячу штук — три тысячи. За ночь — три тысячи. Это копейки. Но если каждый день — девяносто тысяч в месяц. Минус еда, комната. Останется пятьдесят. Мне нужно сто пятьдесят на адвоката. Три месяца. Если не уволюсь».
Она работала. Не поднимая головы. Игла входила в ткань. Пальцы немели.
— Смена закончена, — сказал мастер. — Завтра не опаздывать.
— Не опоздаю.
Она вышла на улицу. Холодно. Оля ждала у проходной.
— Ну как?
— Нормально. Только пальцы болят.
— Привыкнешь. А теперь — на вторую.
— Как на вторую?
— Упаковка печенья. Начинается через час. Успеем доехать.
— Оль, я не выдержу.
— Выдержишь. Ради Даши. Вспомни её.
— Вспоминаю. Каждый день. И плачу.
— Поплачь. Но завтра снова встанешь.
Кондитерская фабрика пахла ванилью и сладостью. Но внутри — всё тот же конвейер, те же уставшие лица. Начальница — толстая баба с красным лицом.
— Новенькие? Две?
— Да, — сказала Оля.
— Упаковка печенья. Коробка за коробкой. Сто двадцать коробок в час. Схему дам.
— Понятно.
— Шевелитесь. Печенье не ждёт.
Конвейер двигался. Печенье плыло по ленте. Татьяна брала коробки, складывала, заклеивала, ставила на поддон. Руки двигались автоматически. Глаза слипались.
— Шевелись, мать! — заорала начальница. — Заснула — вычту из зарплаты!
— Я не сплю.
— Смотри у меня.
Татьяна работала. С каждым часом всё медленнее. Оля подбадривала взглядом.
— Всё, смена, — сказала начальница через девять часов. — Завтра в восемь.
— Спасибо, — прошептала Татьяна.
Они вышли. Автобус. Пустой. Сели.
— Оль, я больше не могу.
— Можешь. Ты ради дочки.
— Я знаю. Но тело не слушается.
— Тело перетерпит. Главное — голова. Не сдавайся.
Дома — доширак. Кипяток. Вилки.
— Ешь, — сказала Оля.
— Не хочется.
— Ешь, говорю. Завтра опять на конвейер. Нужны силы.
Татьяна ела. Без вкуса. Просто жевала.
— Оль, а ты почему не замужем?
— Была. Он пил. Бил. Я ушла.
— А дети?
— Не случилось. Может, и к лучшему.
— Ты сильная.
— Нет. Я просто устала бояться.
Ночью Татьяна не спала. Смотрела на потолок. Каждый скрип двери — вздрагивала.
— Оль, а если он придёт?
— Не придёт.
— А если?
— Тогда я первая встречу. Со скалкой.
— Ты смеёшься.
— А что мне делать? Плакать? Я уже наплакалась за свою жизнь.
Первая неделя прошла как один день. Фабрика — конвейер — фабрика. Спать по четыре часа. Доширак дважды в день. Пальцы в иголках. Спина болит. Ноги гудят.
Татьяна посчитала деньги.
— Оль, мы заработали двенадцать тысяч за неделю.
— Молодцы.
— Нам нужно сто пятьдесят на адвоката.
— Это полгода.
— Полгода ада.
— Ада? Нет. Ад — это когда ты с ним. А сейчас — чистилище. Ты платишь за свободу.
— Я когда-то красила ногти, ходила в кафе, улыбалась. Теперь я — робот. Пришиваю пуговицы и упаковываю печенье.
— Но зато ты свободна.
— Свободна ли я, если каждый вечер вижу во сне его лицо?
— Пока видишь — нет. Но пройдёт время, и перестанешь.
— Ты уверена?
— Уверена. Я тоже сначала видела. Каждую ночь. А потом перестала.
— Сколько времени прошло?
— Три года.
Душевая в общежитии — общая. Тёплая вода — редкость. Татьяна встала под душ, включила. Вода лилась, в этот раз горячая. Она заплакала. Вода скрывала слёзы.
Рядом мылись другие женщины. Такие же уставшие. На руках — синяки. Не от мужей — от станков.
— Девка, ты чего плачешь? — спросила одна.
— Не знаю. Устала.
— Все мы устали. Но бабы рожают, бабы работают, бабы тащат. Терпи.
— Терплю.
— Вот и молодец.
На восемнадцатый день — смс с незнакомого номера.
«Таня, я знаю, где ты. Вернись. Я прощу. Если нет — ты потеряешь Дашу навсегда».
Татьяна смотрела на экран. Руки дрожали.
— Оля! Оля, смотри!
Оля прочитала.
— Не паникуй.
— Как не паниковать? Он знает!
— Не знает. Он блефует. Такие, как он, всегда блефуют.
— А если нет?
— А если да — мы позвоним в полицию. У нас есть твоя история. Есть мои показания.
— Он богатый. Он купит полицию.
— Не в этом городе. Здесь другие деньги. Его здесь не знают.
— Оль, я боюсь.
— Не бойся. Будешь бояться — он почувствует. Ты теперь волчица. У тебя детёныш там.
Татьяна взяла телефон. Написала ответ.
«Оставь меня в покое. Я подам на развод и буду добиваться лишения родительских прав».
Отправила. Ответа не было.
— Видишь? — сказала Оля. — Струсил.
— Или готовит что-то.
— Не готовит. Поверь мне. Мужчины, которые пишут «я знаю, где ты», на самом деле не знают. Они проверяют. Они надеются, что ты испугаешься и ответишь. Ты ответила. Теперь он знает, что ты жива. Но не знает, где.
— А если он отследил?
— Не отследил. Я купила симку у бомжа. На рынке. За пятьсот рублей.
— Ты гений.
— Я просто начиталась про таких, как он.
На двадцать первый день на фабрике появилась новая работница. Лет пятидесяти пяти, крепкая, руки в татуировках.
— Зинаида меня звать, — сказала она Татьяне. — А тебя?
— Татьяна.
— Ты от мужа бежишь?
Татьяна молчала.
— По глазам вижу. По рукам. У меня такая же история была.
— Какая?
— Муж бил. Пил. Требовал. Я терпела десять лет. Потом зарезала его.
— Зарезали?
— Ножом в печень. Одиннадцать лет дали. Вышла — никому не нужна. Вот и работаю здесь.
— Не жалеете?
— Жалею, что сразу не зарезала. Меньше бы мучилась.
— Страшно.
— Страшно только первый раз. Потом понимаешь — он никто. Он червь. Раздавить — и всё.
Зинаида стала невольной наставницей. Показывала, как держать иглу, как не уставать, как не спать на ходу.
— Слушай, девка, — сказала она однажды. — Ты должна уметь защищаться.
— От кого?
— От него. И от таких, как он.
— Я не умею.
— Научу. Иди за мной.
В подсобке, среди коробок с пуговицами, Зинаида показала.
— Если подойдёт близко — бей в пах. Резко, коленом.
— Так нельзя.
— Можно. Нужно.
— А если он выше?
— Значит, бей в горло. Основанием ладони. Резко.
Она показала движение.
— Поняла?
— Да.
— Повтори.
Татьяна повторила.
— Слабо. Ещё.
— Ещё.
— Сильнее. Представь, что перед тобой он.
Татьяна закрыла глаза. Увидела лицо Евгения. Ударила.
— Теперь хорошо, — сказала Зинаида. — Запомни это чувство.
— Я запомнила.
— Лучше он в больнице, чем ты в морге. Поняла?
— Поняла.
Дома Татьяна репетировала перед зеркалом. Удар коленом. Удар в горло. Удар в пах.
— Ты чего? — спросила Оля.
— Зинаида научила.
— Зачем?
— Чтобы не боялась.
— И теперь не боишься?
— Немного. Но меньше, чем раньше.
На кондитерской фабрике у Татьяны начались проблемы с начальницей.
— Ты, сонная муха, — орала та. — Опять коробку уронила!
Печенье рассыпалось по полу.
— Я соберу.
— Соберёшь? А кто работать будет?
— Я и буду. Сейчас соберу, потом догоню.
— Ты догонишь? Ты еле ползаешь.
Татьяна молчала. Собирала печенье. Начальница продолжала орать.
— Такие, как ты, только место занимают. Безрукие, тупые, никчёмные.
Татьяна подняла голову. Посмотрела в глаза начальнице.
— Увольняйте.
— Что?
— Увольняйте. Я найду другую работу. А вы останетесь здесь. Злая. Одинокая. И никто вас не пожалеет.
Начальница опешила. Открыла рот. Закрыла.
— Работай, — сказала она тихо. — И больше не роняй.
Оля узнала.
— Ты смелая.
— Нет. Я уставшая. Уставшая бояться.
— А результат?
— Она не уволила. Испугалась.
— Правильно. Такие, как она, боятся правды.
— Ты думаешь?
— Знаю.
Месяц прошёл. Второй. Татьяна считала деньги.
— Оль, у нас пятьдесят тысяч.
— Половина?
— Треть.
— Долго.
— Да. Но мы идём.
— Ты не сдаёшься?
— Нет. Ради Даши — нет.
Она достала фотографию дочки. Маленькая, в розовом платье, улыбается.
— Она там. У него. Бабушка в шубе. А она одна.
— Ты вернёшь её.
— Верну. Или умру.
— Не умрёшь. Ты живучая.
Ночью, после смены, Татьяна сидела на подоконнике. За окном — серый город. Дымят трубы. Снег грязный.
«Я здесь два месяца. Я пришила десять тысяч пуговиц. Я упаковала двадцать тысяч коробок печенья. Мои руки — в мозолях. Моя спина — в узлах. Но я свободна. Свободна от него. Свободна от его страха. Свободна от маминой шубы. Это стоит всего».
Зашла Оля.
— Ты чего не спишь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что мы сделаем, когда накопим.
— Наймём лучшего адвоката в городе.
— А если он не возьмётся?
— Возьмётся. За деньги возьмётся.
— А если его купят?
— Не купят. Я узнавала. Виктор Маркович. Самый дорогой. Самый принципиальный.
— Принципиальных не бывает.
— Бывают. Такие, кто ненавидит таких, как твой муж.
— Откуда ты знаешь?
— У него самого жена пострадала. Он знает эту боль.
Татьяна кивнула.
— Тогда буду копить.
— И я с тобой.
Через три месяца Татьяна заболела. Температура. Ломит тело.
— Оль, я не могу встать.
— Лежи.
— А работа?
— Я скажу, что ты заболела. Отлежишься день.
— Вычтут.
— Вычтут. Но здоровье дороже.
— У меня нет здоровья. Есть цель.
— Тогда лежи и выздоравливай. Цель никуда не денется.
Татьяна пролежала два дня. Пила чай с лимоном. Смотрела в потолок.
«Если я умру — Даша останется с ним. Не имею права умирать. Должна жить. Должна копить. Должна вернуть. Должна».
Она встала на третий день. Пошла на фабрику.
— Ты живая? — спросил мастер.
— Живая.
— Работай.
Она работала. Слабее, чем раньше. Но работала.
Зинаида посмотрела на неё.
— Девка, ты бледная.
— Болела.
— А пришла?
— Деньги нужны.
— Молодец. Так и надо.
— Что надо?
— Злость иметь. Злость — это топливо.
— У меня нет злости. Есть отчаяние.
— Отчаяние преврати в злость. Это просто.
— Как?
— Вспомни, как он тебя бил. И разозлись.
Татьяна вспомнила. Удар в живот. Пощёчина. Нога.
— Помогает?
— Немного.
— Значит, работает.
На пятый месяц Татьяна и Оля сидели на кухне. Считали деньги.
— У нас сто тридцать тысяч, — сказала Оля.
— Не хватает двадцати.
— Ещё месяц.
— Я больше не могу.
— Можешь.
— Оль, я спать хочу. Нормально спать. Восемь часов. На кровати. Без кошмаров.
— Выспишься. Когда Дашу вернёшь.
— Ты жестокая.
— Я реалистка.
Татьяна заплакала. Тихо. Не всхлипывая. Просто слёзы текли по щекам.
— Прости, — сказала Оля. — Я не хотела.
— Ничего. Ты права. Нельзя расслабляться.
— Можно иногда. Но не сейчас.
— Я знаю.
В комнату забежала мышь. Худая, серая.
— Мыши, — сказала Татьяна. — Даже они здесь хуже, чем в моём прошлом доме.
— Зато свободные. Как и мы.
— Мыши свободны?
— Бегают, где хотят. Никто их не бьёт.
— Тараканов тоже никто не бьёт.
— Тараканы — другой сорт.
Татьяна улыбнулась. Первый раз за месяц.
— Ты улыбнулась, — заметила Оля.
— Представила Евгения, который ловит тараканов.
— Он бы нанял дезинсекцию.
— Да. Он всегда нанимал. Деньги всё решают.
— В этом городе — нет.
— Почему ты так уверена?
— Потому что здесь все бедные. А бедные не продаются за деньги. Они продаются за выживание. А мы выживаем без него.
— Красиво сказала.
— Я поэт в душе.
— Ты — ангел.
— Ангелы в раю. А я в общаге.
На шестой месяц, за неделю до цели, пришла весть.
Сообщение от неизвестного номера: «Твоя мать в больнице. Сердце. Приезжай, если не совсем дура».
Татьяна прочитала. Показала Оле.
— Что будешь делать?
— Не знаю.
— Она тебя предала.
— Знаю.
— Но она твоя мать.
— Знаю.
Татьяна долго молчала.
— Не поеду.
— Почему?
— Потому что если я поеду — он узнает. Или она ему скажет. Или я сорвусь. А мне нужно копить. Ещё неделя.
— А если она умрёт?
— Все умрём. Но я сначала верну Дашу.
Оля обняла её.
— Ты стала жестокой.
— Я стала живой.
На последней неделе случилось чудо. Зинаида принесла деньги.
— Девка, держи. Десять тысяч.
— Откуда?
— Выиграла в лотерею. Дурацкую. Не знала, куда деть. А ты сказала, что не хватает.
— Зинаида, я не могу.
— Можешь. Бери. Мне не жалко.
— Но зачем?
— Затем, чтобы ты забрала свою девку. И чтобы он сдох. В смысле, не сдох, а заплатил.
Татьяна взяла деньги. Руки дрожали.
— Спасибо.
— Не благодари. Лучше потом приезжай, покажешь девку.
— Приеду. Обязательно.
Вечером Татьяна и Оля считали.
— Сто пятьдесят, — сказала Оля. — Ровно.
— Завтра идём к адвокату.
— Ты готова?
— Да. Впервые за полгода — готова.
— Не боишься?
— Боюсь. Но теперь боюсь не его. Боюсь, что не получится.
— Получится. Мы столько прошли.
— Да. Мы прошли ад.
— Нет. Ад был там, с ним. А сейчас — просто дорога.
Татьяна посмотрела в окно. За окном — снег. Белый. Чистый.
«Я пришила двадцать тысяч пуговиц. Я упаковала сорок тысяч коробок печенья. Я спала по четыре часа. Я не мылась по три дня. Я плакала в душевой. Я била по грушам в подсобке. Я училась ненавидеть. Я училась прощать себя. И теперь — я иду дальше. Завтра — адвокат. Послезавтра — битва. А потом — Даша».
— Оль, а ты веришь в справедливость?
— Нет. Я верю в нас.
— Этого достаточно?
— Пока достаточно.
Они легли спать. На полу — Оля. На диване — Татьяна.
— Оль, а ты не боишься, что он придёт?
— Нет. Я боюсь только одного.
— Чего?
— Что мы не успеем.
— Успеем. Завтра — адвокат.
— А если он откажется?
— Не откажется.
— Почему ты так уверена?
— Потому что я заплатила. Деньги не пахнут. Но пахнут победой.
Татьяна закрыла глаза.
Впервые за полгода она уснула без кошмара.
***
— Оль, ты уверена, что он нас примет?
— Виктор Маркович? Примет. У него репутация. Он берётся только за те дела, где можно выиграть.
— А если он откажет?
— Не откажет. У нас есть деньги. И есть правда.
— Правда никому не нужна.
— Ему нужна. Он ненавидит таких, как твой бывший.
— Почему?
— У него самого жена пострадала. Я тебе рассказывала.
— Расскажи ещё раз.
— Муж бил её. Она молчала. Потом он её чуть не убил. Виктор Маркович тогда был молодым адвокатом. Он выиграл дело. Но жена осталась инвалидом. С тех пор он помогает таким, как ты.
— А деньги?
— Деньги — это его работа. Он профессионал.
Они стояли у дверей офиса. Центр города. Стекло, бетон, табличка «Виктор Маркович — адвокатские услуги».
— Красиво, — сказала Татьяна.
— Дорого, — ответила Оля. — Заходим.
Приёмная. Секретарша — молодая, накрашенная, скучающая.
— Вы к кому?
— К Виктору Марковичу. По записи.
— Имя?
— Татьяна. И Оля. Мы звонили.
— Секунду.
Секретарша скрылась за дверью. Через минуту вышла.
— Заходите.
Кабинет. Кожаные кресла. Стол из массива. На стенах — дипломы, грамоты, фотографии с судьями.
Виктор Маркович — лет пятьдесят, дорогой костюм, седина на висках, глаза острые.
— Садитесь.
Они сели.
— Татьяна, я ознакомился с вашими документами. Что вы хотите?
— Развод. Алименты. Чтобы он отдал мне дочь.
— А он?
— Он хочет, чтобы я вернулась. Или чтобы я сдохла. Или чтобы меня посадили в психушку.
— Ясно. Вы понимаете, что против вас — его деньги и его связи?
— Понимаю. Поэтому я пришла к вам.
— Лестно. Но я беру двести пятьдесят тысяч. У вас есть сто пятьдесят.
— Мы работаем. Докопим.
— У меня нет времени ждать. Я могу сделать скидку — двести. Но нужны гарантии.
— Какие?
— Что вы не сломаетесь. Не испугаетесь. Не вернётесь к нему. Потому что если вы вернётесь — я проиграю. А я не привык проигрывать.
Татьяна посмотрела ему в глаза.
— У меня есть гарантия. Я не отступлю. Он бил меня. Бил мою дочь. Купил мою мать шубой. Я хочу развод, алименты и чтобы он отдал Дашу. Если вы поможете — я заплачу. Двести тысяч. Всё, что есть. И ещё пятьдесят заработаю.
Виктор Маркович молчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Я берусь.
— Спасибо.
— Не благодарите. Это бизнес. Но я скажу вам честно: в суде сложно. У вас нет свидетелей.
— А Даша?
— Ребёнок. Его показания не принимают. Нужны взрослые.
— Моя мать видела синяки. Но она на его стороне.
— Значит, не свидетель. Подруга?
— Предала. Испугалась.
— Подруга, которая с вами пришла?
— Это другая. Она верит. Но она не видела побоев.
— Мало.
— Что же делать?
Виктор Маркович встал. Подошёл к окну.
— Есть другой путь. Переговоры.
— С ним?
— Да. Он не захочет суда. У него бизнес. Репутация. Если мы подадим иск о побоях и привлечём свидетелей — даже если проиграем, шум будет. А он не любит шум.
— Он согласится?
— Если правильно надавить.
— Как надавить?
— С ним нужно говорить на его языке.
Татьяна молчала. Потом спросила:
— Вы знаете таких людей?
— Знаю. Но вы не спрашивайте кто. Заплатите — сделают.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч. Плюс мои двести.
— Итого двести пятьдесят.
— Да.
Татьяна посмотрела на Олю. Та кивнула.
— Согласна, — сказала Татьяна.
— Тогда план такой. Я готовлю иск. Одновременно вы встречаетесь с людьми. Они съездят в ваш город, поговорят с вашим мужем. Если он умный — подпишет мировое соглашение. Если нет — будем судиться.
— А если он не подпишет?
— Подпишет. Я знаю таких. Они боятся за свой кошелёк больше, чем за жизнь.
Вечером Татьяна позвонила Зинаиде.
— Зинаида, вы говорили, что знаете людей.
— Знаю.
— Мне нужны двое. Надёжных.
— Для чего?
— Поговорить с моим бывшим.
— Поняла. Завтра в шесть вечера. Кафе «У вокзала». Приходи.
— Спасибо.
— Не благодари. Только деньги приноси. Они не бесплатно работают.
На следующий день Татьяна и Оля пришли в забегаловку. Дешёвые пластиковые стулья, пахнет жареным луком, на стойке — мухи.
За столиком сидели двое.
Первый — лет сорока пяти, лысый, в спортивном костюме, лицо в шрамах. Второй — молодой, лет тридцать, тощий, но с цепкими глазами.
— Боксёр, — представился лысый. — Это Цыпа.
— Татьяна. А это Оля.
— Садитесь. Зинаида рассказала. У тебя проблемы с мужиком?
— Бывшим мужем.
— Бьёт?
— Бил. Теперь я сбежала. Но дочь у него.
— Хочешь вернуть?
— Да.
— Богатый?
— Да.
— Это хорошо. Богатые боятся за свой кошелёк сильнее, чем за морду. Мы сделаем так, чтобы он сам захотел отдать ребёнка.
— Как?
— А ты не спрашивай. Наше дело — сделать. Ваше — заплатить.
— Сколько?
— Пятьдесят.
— Есть.
— Тогда так. Ты даёшь нам его адрес, фото, марку машины, где работает. Мы съездим, поговорим. Вежливо. Без крови.
— А если он не согласится?
— Согласится. Мы убедительные.
Татьяна посмотрела на Цыпу. Тот не сводил с неё глаз. Не нагло, а внимательно. Как будто изучал.
— Что ты смотришь? — спросила Татьяна.
— Понимаю, — ответил Цыпа. — Ты долго терпела.
— Откуда ты знаешь?
— По глазам. У меня мать такая же была. Только она не сбежала. Умерла.
— Прости.
— Не надо. Он в тюрьме. Я постарался.
Боксёр хмыкнул.
— Цыпа, не грузи девушку. Дело делаем.
— Дело делом, но вижу — своя.
Татьяна отвела взгляд.
«Он на меня смотрит. Не как Евгений — как на вещь. А как на человека. Странно. Бандит, а глаза добрые».
— Когда вылетаем? — спросил Боксёр.
— Через три дня. Нужно подготовить документы.
— Адвокат готовит?
— Да. Виктор Маркович.
— Знаем такого. Толковый мужик. Если он в деле — значит, всё серьёзно.
— Серьёзно.
— Тогда так. Ты с нами не едешь. Это опасно.
— Почему?
— Потому что если он узнает, что ты вернулась — может психануть. Мы сначала сами, по-тихому. Разведаем. Потом — встреча в нейтральном месте.
— Где?
— В кафе. У вокзала. Твой город. Наша территория.
— А если он приедет с охраной?
— Не приедет. Он богатый, но не дурак. Охрану не покажет. Будет один. Уверенный в себе.
— Вы его знаете?
— Мы всех знаем. Кто платит — тот наш. А кто бьёт баб — тот гнида.
Цыпа молчал. Потом сказал:
— Ты не бойся. Мы его не убьём. Только попугаем. Но если надо — и убьём.
— Не надо убивать. Мне нужна дочь.
— Получишь.
Продолжение найдете по ссылке:
Нравится рассказ? Всем спасибо) Поблагодарите автора ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)