— Таня, ну зачем ты позоришь семью? Женя — золотой человек. Он мне шубу подарил, ремонт сделал. А ты… ты просто устала, вот тебе и кажется. Дочка, я тебя умоляю, прекрати этот цирк. Доктор, вы сами видите — она неадекватна.
— Татьяна, вы уверены, что муж вас ударил? Может быть, вы ударились сами? У вас бывают галлюцинации?
— Я… я не… он… он бьёт меня. У меня синяки. Я могу показать.
— Танюша, не надо здесь раздеваться, успокойся. Женечка, может, ей валерьяночки?
— Я её люблю. Наверное, я действительно где-то был резок, но чтобы бить… Таня, скажи им, что ты оговорила меня.
— Видите, доктор, он даже не злится. Какой мужчина! А она… она на ровном месте скандал закатывает.
— Я ничего не придумываю… у меня на рёбрах синяк. Он ударил меня ногой, когда я упала.
— Таня, прекрати. Женя? Он? Ногой? Ты в своём уме? Он же святой человек!
— Надежда Петровна, давайте по порядку. Татьяна, когда это произошло?
— Вчера. И позавчера. И неделю назад. Он каждый день… он…
— Доктор, вы слышите? «Каждый день» — если бы её каждый день били, она бы в реанимации лежала. А она ходит, улыбается. Я вчера её в магазине видела — огурцы выбирала.
— Мама, ты… ты…
— Что я? Правду говорю? Женя нам телевизор купил, квартиру отремонтировал, мне шубу из натурального меха подарил. А ты? Ты сидишь дома, ребёнка воспитываешь, ничего не делаешь. У тебя истерика от безделья.
— Татьяна, вы принимаете какие-нибудь препараты?
— Нет! Я ничего не принимаю. Я нормальная. Это он… он меня душил. Две недели назад в первый раз. А я молчала, потому что думала — простит, потому что он плакал, потому что…
— Плакал? Женя? Ты слышишь, доктор? Она говорит, что он плакал. Мужчина в наше время плачет? Она даже правду придумать не может нормально.
— Надежда Петровна, дайте Татьяне договорить.
— Я устала. Я больше не могу. Каждый раз, когда мы остаёмся одни, у него меняется лицо. Он сжимает кулаки. Я боюсь сказать не то слово, потому что тогда…
— Что тогда, Татьяна?
— Тогда он ударит. Или толкнёт. Или схватит за волосы. А потом он плачет и говорит, что я сама виновата. Что я его довела.
— Женечка, ты это слышишь? Она на тебя клевещет!
— Надежда Петровна, я вас попрошу… Татьяна, вы рассказывали кому-нибудь об этом?
— Маме. Я звонила маме. Она сказала: «Он нам телевизор купил, ты просто ревнуешь его к деньгам».
— А что ты ревнуешь? Он зарабатывает, содержит семью, а ты? Ты истерику закатываешь. У тебя всё есть. Квартира, машина, дочка в садик ходит. Чего тебе не хватает?
— Мне не хватает, чтобы меня не били.
— Тебя не бьют! Тебе кажется! У тебя всегда была богатая фантазия. Помнишь, в школе ты придумала, что учительница тебя толкнула? А она просто дверью задела.
— Мама, мне было семь лет. Я упала и разбила коленку. Ты мне не поверила тогда. Ты мне не веришь всю жизнь.
— Потому что ты врёшь! Всегда врала. Женя, ну скажи ей что-нибудь.
— Таня, солнце моё, давай мы поедем домой. Доктор, выпишите ей что-нибудь успокоительное. Она просто переутомилась. Я сам за ней присмотрю.
— Я не хочу домой. Не хочу с тобой. Ты меня убьёшь.
— Ну вот, доктор, вы слышите? «Убьёшь». Какие громкие слова. Женя в церковь ходит, детям помогает, меня на обследование возил. Убийца, да? Таня, тебе стыдно должно быть.
— Мне не стыдно. Мне страшно.
— Татьяна, давайте я вам выпишу рецепт. Курс антидепрессантов, через две недели ко мне на приём. А вам, Евгений, советую быть помягче с женой.
— Обязательно, доктор. Таня, пойдём.
— Я не поеду с тобой.
— Таня, не позорь меня. Выйдем отсюда нормально, или я сам вызову скорую, и тебя положат в закрытое отделение.
— Женечка, не надо скорую. Она сама успокоится. Таня, одевайся, поехали. Я с вами поеду, успокою её.
— Мама, ты… ты на его стороне?
— Я на стороне правды. А правда в том, что у тебя крыша поехала. Женя — золото, а ты — неблагодарная.
— Надежда Петровна, может, не стоит так категорично?
— Доктор, вы не знаете нашу семью. Мы столько для неё сделали. Ремонт, машина, дачу купили. А она? Она нас позорит.
— Я поеду. Но не с ним. Я на такси.
— У тебя нет денег на такси. Женя тебе даёт карманные деньги, ты их тратишь на косметику.
— Мама, я не тра… ладно. Поехали. Но я сяду на заднее сиденье.
— Садись, куда хочешь. Только угомонись уже.
— Я не угомонюсь. Никогда больше не угомонюсь.
Они вышли из кабинета. Татьяна шла, глядя в пол. Евгений под руку вёл её, улыбался медсёстрам. Надежда Петровна поправляла шубу. Татьяна смотрела на мать — на эту шубу, на блестящие глаза, на то, как она гладит мех, будто кошку. И думала:
«Она выбрала шубу. Она выбрала телевизор и ремонт. Она выбрала его. А меня… меня она сдала. Как старую одежду в комиссионку. Шуба теплее, чем я. Шуба дороже, чем я. Шуба не кричит, что её бьют. Шуба молчит. И я должна молчать. Но я больше не могу. Они смотрят на меня как на сумасшедшую. Мама гладит шубу — ту самую, за которую он купил её молчание. И я… я скоро поверю, что я сумасшедшая. Потому что если я не сумасшедшая, значит, мой муж — монстр, моя мать — предатель, и никто, совсем никто в этом мире меня не спасёт».
В машине она смотрела в окно. Дождь. Серый город. Евгений включил радио — весёлая песня. Он напевал. Мама говорила по телефону с кем-то: «Да, всё нормально, просто истерика, доктор выписал таблетки. Да, Женя молодец, не бросает её. Купил мне шубу, представляешь? Натуральный мех».
Татьяна закрыла глаза.
Две недели назад
Она стояла у плиты. Картошка шипела на сковороде. Суп кипел. Даша рисовала за столом, высунув язык.
— Мам, а папа придёт голодный?
— Придёт, солнышко. Мы его накормим.
— А он сердитый придёт?
— Почему ты думаешь, что он сердитый?
— Потому что когда он сердитый, он громко ходит и дверью хлопает.
— Папа просто устаёт на работе. Он не сердитый.
— А почему тогда бабушка говорит, что ты его бесишь?
— Бабушка… бабушка много чего говорит. Не слушай бабушку. Иди мой руки, сейчас есть будем.
Татьяна помешала суп. Попробовала. Пересолен. Чуть-чуть, но пересолен. Она добавила воды, помешала ещё раз. Вроде нормально. Картошка почти готова. Котлеты на второй сковороде. Ужин будет через десять минут.
Она услышала его шаги на лестничной клетке. Тяжёлые. Быстрые. Даша права — когда он злой, он ходит громко.
— Папа пришёл!
— Дашенька, посиди тихонько.
Дверь открылась. Евгений вошёл, бросил ключи на тумбочку. Не поздоровался. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво.
— Привет, Женя. Ужин сейчас будет.
— Молчи.
— Что случилось?
— Я сказал — молчи.
Он открыл пиво, выпил половину залпом. Сел за стол. Даша смотрела на него большими глазами.
— Папа, я нарисовала слона.
— Иди в комнату.
— Но я хочу показать…
— Я сказал — иди в комнату, мать твою!
Даша заплакала. Татьяна подхватила её на руки:
— Пойдём, солнышко, пойдём, я посмотрю твоего слона.
— Никуда она не пойдёт. Сядь и ешь. Давай сюда свои рисунки.
— Женя, не кричи на неё.
— Ты мне указывать будешь? Ты? Сидишь дома, жрёшь на мои деньги, а ещё указываешь?
— Я тебе не указываю. Я прошу тебя не кричать на ребёнка.
— Ребёнка? А кто ребёнка родил? Ты родила. Ты за неё отвечаешь. Если ты истеричка, то и она вырастет истеричкой.
— Женя, прекрати.
— Не прекращу. Я сегодня на работе получил выговор. Меня понижают. Из-за того, что я отпросился на твой день рождения, меня понижают. Ты счастлива?
— Я не просила тебя отпрашиваться. Я сказала — отпразднуем в выходные.
— Ах, ты не просила? То есть это я виноват? Я старался для тебя, а ты… ты…
Он встал. Подошёл к плите. Открыл крышку супа, понюхал.
— Пересолено.
— Я добавила воды.
— Пересолено, я сказал!
Он схватил кастрюлю, швырнул её в раковину. Суп разлетелся по стенам. Даша закричала. Татьяна закрыла её собой.
— Женя, что ты делаешь?
— Что хочу, то и делаю. Это мой дом. Моя кухня. Моя еда. Я имею право.
— Пожалуйста, успокойся. Даша здесь.
— Ах, Даша здесь? Даша здесь? А кто виноват, что Даша здесь? Ты родила её, ты и расхлёбывай.
Он схватил Татьяну за плечо. Сильно. Пальцы впились в кожу.
— Отпусти.
— А что ты сделаешь? Что? Позвонишь маме? Твоя мама меня любит больше, чем тебя.
— Отпусти, больно.
— Больно? Тебе больно?
Он замахнулся. Даша завизжала. Татьяна прикрыла лицо руками. Удар пришёлся по щеке. Она упала на пол. Второй удар — ногой в живот, когда она наклонилась за упавшей ложкой.
— Не трогай маму! Не трогай маму! Папа, не трогай!
— Заткнись! Обе заткнитесь!
Он вышел из кухни, хлопнул дверью спальни. Татьяна лежала на полу, свернувшись калачиком. Даша обнимала её за шею и ревела.
«Это не он. Это усталость. Это работа. Он никогда… О Господи, у него такое лицо — как у чужого человека. Откуда это лицо? Куда делся мой Женя? Может, я сделала что-то не так? Пересолила? Может, не надо было говорить про день рождения? Может…»
Через десять минут дверь спальни открылась. Евгений вышел. Глаза красные. Он подошёл к Татьяне, опустился на колени.
— Таня… Танечка… прости меня. Пожалуйста. Прости.
Она молчала. Даша спряталась за её спину.
— Это работа. Меня понижают. Я не хотел. Ты же знаешь, я люблю тебя. Я вас обеих люблю. Я не знаю, что на меня нашло.
Он заплакал. Взрослый мужчина в костюме плакал на кухне, среди осколков и разлитого супа.
— Я больше никогда. Слышишь? Никогда. Я пойду к психологу. Я вылечусь. Только не уходи. Пожалуйста.
— Женя… ты… ты ударил меня.
— Я не хотел. Клянусь. Я не хотел. Это всё нервы. Ты простишь меня?
— Я… я не знаю.
— Таня, ну пожалуйста. Ради Даши. Ради нашей семьи. Мы же семья.
Он взял её руки, поцеловал. Пальцы были холодными. Он плакал и целовал её пальцы, сжатые в кулак.
— Я больше никогда. Слово даю. Я люблю тебя. Ты — моя жизнь.
— Женя… ладно. Но если ещё раз…
— Не будет. Клянусь. Дашенька, прости папу. Папа дурак. Папа больше не будет.
Даша вылезла из-за спины матери, посмотрела на отца.
— Правда не будешь?
— Правда. Иди ко мне.
Она подошла. Он обнял её. Татьяна смотрела на них. И думала:
«Он просит прощения. Он плачет. Значит, он не злой. Значит, я просто довела его. Может, и правда пересолила? Может, не надо было огрызаться? Если бы я молчала, он бы не ударил. Я сама виновата. Надо быть умнее. Надо быть тише. Надо…»
На следующий день он пришёл с букетом роз. При Даше сказал: «Ты у меня самая лучшая жена». Позвонил её маме, сказал, что хочет купить ей шубу. Надежда Петровна растаяла.
— Женечка, ты такой заботливый! А Таня тебя не обижает?
— Что вы, Надежда Петровна. Таня — ангел. У нас всё хорошо.
— А то она вчера звонила, плакала, говорила что-то странное.
— Переутомилась. Я за ней присмотрю. А вы приходите в выходные, я вам шубу покажу.
— Ой, Женечка, да зачем ты тратишься?
— Вы заслуживаете, Надежда Петровна. Вы мне дочь родили и воспитали. Я вам всю жизнь благодарен.
Татьяна слушала этот разговор из другой комнаты. И думала:
«Шуба. Он покупает маме шубу. Теперь она точно не поверит. А если она не верит — то и никто не поверит».
Через три дня он ударил её снова. Она сказала, что хочет выйти на работу. Мол, Даша уже большая, можно отдать в садик на полный день. Он сидел за столом, читал новости в телефоне. Поднял голову.
— Ты с ума сошла? Кто будет готовить? Кто будет убирать?
— Я буду успевать. Я рано встаю, могу…
— Ты ничего не можешь. Ты никчёмная. Ты только и умеешь, что тратить мои деньги.
— Я не трачу. Я экономлю. Я хочу помогать тебе.
— Помогать? Чем ты поможешь? Ты даже суп нормально сварить не можешь.
Он подошёл к ней. Она отшатнулась. Но он не ударил — толкнул. Она упала на пол, ударилась спиной о косяк.
— Ой, прости, нечаянно. Видишь, какая ты неуклюжая. Сама упала.
— Ты меня толкнул.
— Не толкал я тебя. Ты сама поскользнулась. Полы помыть не можешь нормально.
Она встала. Спина болела. Евгений уже улыбался.
— Не выдумывай, Таня. Иди, приготовь ужин. Я голодный.
Она пошла на кухню. Спина ныла при каждом шаге. Она открыла холодильник, достала мясо. И вдруг увидела своё отражение в стеклянной дверце. Чужие глаза. Чужая женщина. И думала:
«Он толкнул меня. А сказал, что сама упала. Может, и правда сама? Нет, я чувствовала его руку. Но мама не поверит. Никто не поверит. Я должна доказать. Я буду записывать».
Она завела в телефоне заметку. Запаролила. Написала:
«День первый — 12 октября. Ударил по лицу, потом ногой в живот. Плакал, просил прощения. День четвёртый — 15 октября. Толкнул, ударилась спиной. Сказал, что сама упала».
И добавила:
«Может, мне кажется? Может, я провоцирую?»
Через неделю он ударил её на глазах у Даши. Девочка закричала. А потом сказала бабушке по телефону: «Бабушка, папа маму ударил». Надежда Петровна ответила: «Не ври, детка. Папа добрый. Папа нам шубу купил. Мама просто упала».
Даша замолчала. Потом спросила Татьяну:
— Мама, я вру?
— Что? Нет, доченька, ты не врёшь.
— А почему бабушка сказала, что я вру?
— Потому что… потому что бабушка не знает. Бабушка думает, что папа добрый.
— А он добрый?
— Он… он разный.
Даша надолго задумалась. Потом сказала:
— Я боюсь папу, когда он злой. А когда он добрый, я его люблю. А можно я буду бояться папу, когда он злой, и любить, когда добрый?
Татьяна обняла её. Слёзы текли по щекам. Она ничего не ответила.
«Ребёнок умнее меня. Ребёнок знает, что можно бояться и любить одновременно. А я? Я боюсь даже себе признаться, что боюсь. Я должна что-то сделать. Но что? Мама не верит. Подруга скажет, что я сама виновата. Полиция? А что я скажу? У меня нет свидетелей. Даша — ребёнок, её не спросят. Синяки? Они проходят. Слова? Мои слова ничего не значат».
Она стояла у зеркала. Рассматривала синяк на боку — жёлто-зелёный, уже заживает. Потом замазала его тональным кремом. Подвела глаза, накрасила губы. Улыбнулась своему отражению.
«Так лучше. Так никто не заметит. Так я выгляжу счастливой. А если я выгляжу счастливой — значит, я счастлива? Нет. Не значит. Но мама будет довольна. Мама увидит, что у неё идеальная дочь. Идеальная семья. Идеальный зять, который дарит шубы».
Она вышла из ванной. Евгений сидел на диване, смотрел телевизор. Увидел её.
— Красивая. Иди сюда.
Она подошла. Он обнял её. Поцеловал в щёку.
— Ты прости меня, если что не так. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
— Мы поедем к твоей маме в выходные? Шубу ей покажем? Она будет счастлива.
— Будет.
— Ты не говорила ей про… ну, про то, что ты упала?
— Не говорила.
— И не говори. Она старая, ей незачем знать наши ссоры. Мы сами разберёмся.
— Разберёмся.
— Ты моя умница.
Он потрепал её по голове, как собачку. Она улыбнулась. У неё онемели губы.
«Я больше не улыбаюсь. Это маска. Всё это маска. Я ношу маску счастливой жены, а под маской — синяки. И никто не хочет заглядывать под маску. Маме нужна шуба. Мужу нужна послушная кукла. Дочке нужна мама, которая не плачет. А я? Кому нужна я?»
Она нарезала салат. Руки дрожали. Она сжала нож покрепче.
«Если я расскажу кому-то ещё — меня посадят в психушку. Мама уже договорилась с психиатром. Она сказала: «Женя, свожу-ка я Таню к врачу, пусть посмотрит». А он ответил: «Да, Надежда Петровна, вы правы. Она в последнее время странная».
Татьяна отложила нож. Села на табуретку. Голова кружилась.
«Странная. Я стала странной, потому что меня бьют. Но если я скажу, что меня бьют, они скажут, что я странная. Замкнутый круг. Я не могу выиграть. Я могу только… молчать. Или умереть».
Она посмотрела на окно. На улице темнело. Скоро придёт Евгений с работы. Она не знала — с каким лицом. С добрым? Со злым? С тем чужим, которое появилось две недели назад и теперь жило в её доме?
— Мам, а папа придёт сердитый?
— Не знаю, Даша. Я ничего не знаю.
— А если он придёт сердитый, мы спрячемся?
— Куда мы спрячемся, доченька?
— В шкаф. Как в прятки. Он нас не найдёт.
— Найдёт.
— А если мы убежим к бабушке?
— Бабушка… бабушка нас отправит назад. Бабушка думает, что папа хороший.
— А если мы убежим далеко-далеко?
— Далеко-далеко нужны деньги. А у нас нет денег.
— А папа нам даст?
— Не даст.
— Тогда я вырасту большая и заработаю много денег, и мы убежим.
Татьяна улыбнулась сквозь слёзы.
«Ребёнок верит в побег. Ребёнок верит, что можно вырасти и убежать. А я уже выросла. И я не могу убежать. Потому что мне некуда. Потому что мама купила шубу. Потому что подруга верит мужу. Потому что психиатр выписал таблетки. Потому что весь мир смотрит на меня и видит сумасшедшую».
Она взяла телефон. Открыла заметку.
«День пятнадцатый. Сегодня меня возили к психиатру. Мама сказала, что я истеричка. Муж сказал, что я оговорила его. Доктор выписала антидепрессанты. У меня синяк на рёбрах — от его ноги. Но никто не смотрел. Мама смотрела на шубу. Она гладила шубу, когда я говорила о побоях. Шуба дороже моей правды».
Она сохранила заметку. Убрала телефон в карман. Подошла к окну.
За окном шёл дождь. Город был серым. И люди были серыми. Никто не смотрел вверх. Никто не смотрел на окна. Никто не видел женщину, которая стояла у стекла и думала о том, как выпрыгнуть.
«Но я не выпрыгну. Я не дам ему такой радости. Если я умру, он будет плакать на похоронах. Мама будет в шубе. Все скажут: «Бедный Женя, какое горе, какая несчастная женщина, сама виновата, надо было лечиться».
Она отвернулась от окна.
«Я буду жить. Я буду доказывать. Я найду того, кто поверит. Хотя бы одного. Хотя бы одного человека, который скажет: «Я тебе верю».
В дверь позвонили. Даша побежала открывать. Татьяна услышала голос матери:
— А где моя внученька? А где моя хорошая? Бабушка пришла, шубу показывать!
Надежда Петровна вошла в квартиру. В новой шубе. Мех блестел под светом люстры.
— Ну как тебе, Таня? Женя выбрал, такой хороший вкус у него. Говорит, тебе тоже купит.
— Мама, нам нужно поговорить.
— Успеем поговорить. Ты лучше чаю поставь. Я замёрзла.
— Мама, я серьёзно.
— И я серьёзно. Чай. Потом поговорим.
Татьяна пошла на кухню. Поставила чайник. Руки дрожали.
— Мама, выслушай меня.
— Слушаю.
— Он бьёт меня. Регулярно. У меня синяки.
— Где?
— На рёбрах, на спине.
— Покажи.
Татьяна подняла кофту. Надежда Петровна посмотрела. На лице её ничего не изменилось.
— Это ты сама упала. Или ударилась об угол. У тебя всегда была плохая координация.
— Мама!
— Что «мама»? Ты хочешь разрушить семью? Женя нам столько добра сделал. А ты? Ты неблагодарная.
— Мама, я твоя дочь!
— А я твоя мать. И я говорю — не ври. Женя не мог ударить. Он святой человек.
Надежда Петровна погладила шубу. Длинным движением, от плеча до подола. И улыбнулась.
— Иди, наливай чай. Холодно на улице.
Татьяна стояла на кухне. Смотрела на закипающий чайник. И думала:
«Шуба. Она гладит шубу. Мои синяки для неё — падение. Моя правда — ложь. А шуба — правда. Шуба — любовь. Шуба — семья. Шуба не бьёт. Шуба не плачет. Шуба не просит помощи».
Чайник закипел. Татьяна налила кипяток в чашки. И не заметила, как по её щеке течёт слеза. Одна. Потом вторая. Потом — ручьём.
Она вытерла лицо фартуком. Глубоко вздохнула.
«Я больше не буду плакать. Не при них. Я буду плакать одна. Ночью. В ванной. Под шум воды. Они не увидят моих слёз. Пусть видят мою улыбку. Пусть верят в свою ложь. А я… я буду ждать. Ждать, когда они ошиблись. Ждать, когда правда станет громче их шуб».
Она взяла поднос с чашками. Улыбнулась. Вышла к матери и мужу. И сказала:
— Чай готов. Какой торт, мама? С вишней или со сгущёнкой?
— Со сгущёнкой, конечно. Женя любит со сгущёнкой.
— Я помню.
Она поставила чашки на стол. Евгений взял её за руку.
— Садись с нами.
— Я сейчас, мне ещё печенье положить.
Она вышла на кухню. Открыла шкаф. Достала печенье. И замерла.
«Я помню, какой торт любит муж. Я помню, какое печенье любит мама. Я помню всё про них. А они не помнят, что у меня синяки. Они не хотят помнить. Им удобно не помнить».
Она поставила печенье на блюдце. Улыбнулась. Вернулась в комнату.
— Угощайтесь.
И села на край стула. В стороне. Не за стол. А чуть поодаль. Чтобы не мешать. Чтобы не видеть, как мама гладит шубу. Чтобы не слышать, как муж говорит маме комплименты.
Она смотрела на них. И улыбалась. Улыбалась так широко, как только могла.
«Маска. Я ношу маску. И буду носить, пока не найдётся тот, кто сорвёт её без спроса. Или пока я сама не сниму её. И тогда… тогда они увидят. Увидят всё. Синяки. Слёзы. Кровь. И правду. Но будет ли им больно? Или они просто купят новую шубу?»
Она взяла печенье. Откусила маленький кусочек. Не чувствуя вкуса.
— Вкусно, — сказала она.
Никто не ответил. Мама говорила с мужем о ценах на меха. Даша рисовала слона. Дождь за окном не кончался.
И Татьяна сидела. И улыбалась. И ждала.
«Жди. Терпи. Надейся. Другого выхода нет. Или есть?»
Она посмотрела на телефон в кармане. На заметку. На единственного свидетеля.
«Пока жива — есть надежда. Пока есть надежда — я жива».
***
— Таня, ну зачем ты опять начинаешь? Мы же только от доктора.
— Мама, послушай меня. Пожалуйста. Один раз в жизни послушай.
— Я слушаю. Что ты хочешь сказать?
— Он бьёт меня. Не просто толкнул. Бьёт. Регулярно. У меня синяки на спине, на рёбрах, на ногах.
— Ты сама упала.
— Я не падала! Он ударил меня ногой, когда я лежала на полу.
— Таня, хватит врать. У меня голова от твоей лжи болит.
— Мама, посмотри. Прямо сейчас. Я подниму кофту.
— Не надо здесь раздеваться. Мы в подъезде.
— Мама!
— Что «мама»? Ты позоришь меня перед Женей. Он такой хороший, а ты…
— Хороший? Ты называешь хорошим человека, который бьёт твою дочь?
— Он не бьёт! Тебе кажется! Ты всегда была неуравновешенной. Как твой отец.
— Не смей сравнивать меня с отцом.
— Почему? Он тоже вечно придумывал, что его обижают. А потом бросил нас и ушёл к другой. Ты идёшь по его стопам.
— Я не бросаю семью. Я пытаюсь её спасти.
— Спасти? Ты её разрушаешь. Женя нам квартиру купил, машину, мне шубу. А ты? Ты сидишь дома и ноешь.
— Мама, шуба не стоит моей жизни.
— Какая драма! Какая жизнь? У тебя крыша поехала, вот что. Ты бы лучше таблетки пила, которые доктор выписала.
— Я не буду пить таблетки. Мне не нужны таблетки.
— Нужны. Очень нужны. Ты больна, Таня. Больна. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для всех.
— Я не больна.
— Больна. И не спорь со мной. Я твоя мать, я лучше знаю.
— Ты ничего не знаешь. Ты не живёшь с ним. Ты не видишь, что он делает, когда вы уходите.
— А что он делает? Готовит? Убирает? Стирает? Он работает, Таня. Он деньги зарабатывает. А ты ноешь.
— Мама, уйди, пожалуйста. Уйди, пока я не сошла с ума.
— Я никуда не уйду. И ты никуда не уйдёшь. Женя тебя любит. А ты неблагодарная.
— Любит? Он меня ногой в живот бьёт. Это любовь?
— Ты сама его провоцируешь. Я знаю тебя. Ты умеешь довести до белого каления.
— То есть я виновата?
— Конечно, ты. Кто же ещё? Женя — святой человек. Он и мухи не обидит.
— Мама, посмотри на меня. Я твоя дочь. Я прошу помощи.
— А я тебе помогаю. Я отвела тебя к психиатру. Я забочусь о твоём здоровье. Что тебе ещё надо?
— Чтобы ты поверила мне.
— Я верю тому, что вижу. А вижу я счастливую семью. Дочку, зятя, внучку. И ты эту семью разрушаешь.
— Я не разрушаю. Я хочу, чтобы меня перестали бить.
— Тебя не бьют. Тебе кажется.
— Мама.
— Хватит. Я устала от этого разговора. Такси уже приехало. Я поехала.
— Мама, не уходи. Пожалуйста.
— Отстань от меня. Ты уже взрослая. Сама разбирайся со своими проблемами.
— Ты же моя мама.
— А ты моя дочь. И должна меня слушаться. Я сказала — пей таблетки и не выдумывай. Всё. Пока.
Надежда Петровна села в такси, хлопнула дверью. Шуба мелькнула в окне. Такси уехало.
Татьяна стояла на улице. Дождь. Холодно. Она без куртки, выбежала за мамой в чём была.
— Замёрзла?
Она обернулась. Евгений стоял в дверях подъезда. Улыбался.
— Заходи. Простудишься.
— Не трогай меня.
— Я тебя не трогаю. Я забочусь о тебе. Ты же больна.
— Я не больна.
— Больна, Таня. Доктор сказал. Психиатр. Ты слышала?
— Он ничего не сказал. Он выписал таблетки.
— Вот именно. Таблетки от головы. Значит, у тебя проблемы с головой.
— У меня нет проблем с головой.
— Есть. Ты придумываешь, что я тебя бью. Это бред. Галлюцинации.
— Это не галлюцинации. Вот, смотри.
Она подняла кофту. Синяк на ребре. Жёлто-зелёный, но ещё заметный.
— Это ты сам сделал. Ты ударил меня ногой.
— Я? Ногой? Таня, ты меня с кем-то путаешь. Я даже муху не могу убить.
— Не притворяйся. Сейчас никого нет. Мама уехала.
— А я и не притворяюсь. Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь.
— Ты ударил меня 12 октября. По лицу. Потом в живот.
— Не помню такого.
— И 15 октября толкнул на лестнице.
— Не помню.
— И вчера. Вчера ты ударил меня по спине, когда я мыла посуду.
— Не помню. Ты уверена, что это был я? Может, ты сама себя ударила?
— Как? Как я могу сама себя ударить по спине?
— Не знаю. Ты же больна. У тебя галлюцинации. Ты могла удариться об угол и забыть.
— Я ничего не забыла. Я всё помню. Каждый удар. Каждое твоё слово.
— Какие слова? Я тебе только добрые слова говорю. Ты моя жена. Я тебя люблю.
— Не смей говорить про любовь.
— А что мне говорить? Что я тебя ненавижу? Я не ненавижу. Я люблю. И хочу, чтобы ты вылечилась.
— Я не больна.
— Больна. И сейчас я отведу тебя домой, и ты выпьешь таблетки. Хорошие таблетки. Они помогут тебе успокоиться.
— Я не буду пить таблетки.
— Будешь. Или я вызову скорую, и тебя положат в больницу. В закрытое отделение. Там решётки на окнах и уколы.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. У меня есть заключение психиатра. Твоя мама подтвердит. Все скажут, что ты опасна для себя и окружающих.
— Я не опасна.
— Ты опасна. Ты врёшь про меня. Это клевета. Клевета — это уголовное преступление. Я могу подать на тебя в суд.
— Подавай. Я расскажу всё. Про синяки. Про удары.
— Расскажешь? А кто поверит? Твоя мама? Она уже выбрала меня. Твоя подруга? Я сделал так, что её муж получил повышение. Она меня не предаст. Психиатр? Я оплатил его новую машину. Кому ты расскажешь?
— Я найду.
— Ищи. Но пока ты ищешь, ты будешь жить дома. И будешь делать то, что я говорю.
— Я уйду.
— Куда? К маме? Она не пустит. К подруге? Она боится своего мужа. На вокзал? У тебя нет денег.
— Я найду работу.
— С твоей трудовой книжкой? Ты десять лет не работала. Кому ты нужна? Старой, с синяками и психическими проблемами?
— У меня нет проблем.
— Есть. И ты их только что подтвердила. Своей истерикой.
Она замолчала. Он стоял, улыбался. Руки в карманах. Спокойный. Уверенный.
— Пойдём домой, Таня. Даша ждёт.
— Не трогай Дашу.
— Я её отец. Я имею право. И если ты не успокоишься, я подам на развод и отберу у тебя ребёнка. У тебя нет работы. Нет жилья. Нет денег. И есть психиатрический диагноз.
— Диагноза нет. Ещё нет.
— Будет. Я позвоню знакомому врачу. Он оформит всё за неделю. Ты останешься ни с чем.
— Ты монстр.
— Я заботливый муж. Я даю тебе шанс. Пей таблетки. Будь хорошей девочкой. Не позорь меня. И всё будет хорошо.
— Не будет хорошо.
— Будет. Для меня точно будет. А для тебя… для тебя будет так, как ты заслуживаешь.
Он развернулся и пошёл в подъезд. Татьяна стояла под дождём. Волосы намокли. Холодно. Пальцы синие.
— Ты идёшь?
— Не хочу.
— Замёрзнешь. Заболеешь. Кто будет за Дашей ухаживать? Я? У меня работа.
— Ты мог бы.
— Не могу. Я занятой человек. Даша — твоя ответственность.
— Если я заболею, ты будешь ухаживать.
— Не буду. Вызови няню. Или твою маму. Но мама устала. Она старая. Ей нужен покой.
— Ты купил её покой шубой.
— Я купил ей любовь. А тебе купил… терпение. Цени.
Он скрылся в подъезде. Татьяна осталась на улице. Дождь лил. Мимо проходили люди. Никто не смотрел. Никому не было дела до женщины под дождём.
«Никто не смотрит. Никто не видит. Я стою здесь, мокрая, замёрзшая, разбитая, и никто не спрашивает, что случилось. Потому что я не вижу. Я призрак. Женщина-призрак. Меня нет для них. Есть только шуба, квартира, машина. А я — пустое место».
Она зашла в подъезд. Поднялась на свой этаж. Дверь была открыта — он оставил для неё. Она вошла. Евгений сидел на кухне, пил чай.
— Переодевайся. Простынешь.
Она прошла в спальню. Сняла мокрую кофту. Посмотрела на себя в зеркало. Синяки. Бледная кожа. Красные глаза.
— Красавица, — сказала она себе. — Настоящая красавица.
Она оделась в сухое. Взяла телефон. Открыла заметку.
«День шестнадцатый. Мама не поверила. Сказала, что я сама упала. Он нашёл мои записи. Теперь я боюсь, что он удалит их. Надо спрятать. Может, отправить кому-то? Но кому?»
Она подумала. Написала в чат Ирине. Подруге.
«Ира, привет. Мне нужна помощь. Он меня бьёт. Я не знаю, что делать. Ты можешь приехать?»
Через минуту пришёл ответ.
«Тань, ты чего? Женя звонил, сказал, что у тебя нервный срыв. Ты пьёшь таблетки?»
«Я не пью. Я нормальная. Он бьёт меня. У меня синяки».
«Тань, не выдумывай. Вы с Женей такая красивая пара. Он тебя на руках носит».
«Он носит меня на руках, когда люди смотрят. А дома бьёт ногами».
«Тань, извини, я не могу в это поверить. Мой муж сказал, что Женя отличный мужик. И потом, у тебя всегда была богатая фантазия».
«Ира, пожалуйста».
«Тань, я хочу помочь. Но не знаю как. Если ты заболела — лечись. А если ты врёшь — зачем ты это делаешь?»
«Я не вру».
«Ладно. Давай встретимся завтра. Поговорим. Но без Жени. Ты можешь прийти ко мне?»
«Могу. Спасибо. Ты одна мне веришь».
«Я не верю. Я хочу разобраться. Приходи завтра в два. Дашу приведи, она будет с моими детьми играть».
«Хорошо. Спасибо».
Она убрала телефон. Выдохнула.
«Хоть кто-то. Хоть кто-то согласился поговорить. Может, она поверит. Может, я не одна. Может…»
— Таня, иди чай пить.
Она вышла на кухню. Евгений сидел, читал новости в телефоне. Даша рисовала за столом.
— Мама, у тебя глаза красные. Ты плакала?
— Нет, солнышко. Это дождь. В глаза попал дождь.
— А ты под зонтиком ходила?
— Зонтик сломался.
— Папа, купи маме новый зонтик. Старый сломался.
— Куплю, — сказал Евгений, не отрываясь от телефона. — Куплю всё, что она захочет. Только пусть не болеет.
— Мама болеет?
— Немножко, — ответил он вместо Татьяны. — Мама устала. Маме нужно отдохнуть.
— Я помогу маме. Я буду рисовать тихо. Я не буду шуметь.
— Умница, — сказал Евгений. — Расти большая. Не будь как мама.
— Женя, прекрати.
— Что прекратить? Я сказал правду. Ребёнок должен знать, что нельзя быть истеричкой.
— Я не истеричка.
— Нет, ты больна. Есть разница. Больных лечат. Истеричек — тоже.
— Я здорова.
— Доктор сказал иначе.
— Доктор сказал, что я переутомилась.
— Он выписал антидепрессанты. Это серьёзные лекарства. Их не выписывают здоровым.
— Он выписал, потому что ты ему заплатил.
— Я никому не платил. Доктор работает честно. Он увидел симптомы. Ты больна. Прими это.
— Не приму.
— Тогда я вызову скорую.
— Не вызывай.
— Тогда пей таблетки.
— Не буду.
— Таня, я тебя прошу. Как муж. Как отец твоего ребёнка. Выпей таблетку. Успокойся. Стань нормальной.
— Я нормальная.
— Ненормальная. Нормальные женщины не обвиняют мужей в том, чего они не делали.
— Ты делал.
— Докажи.
— У меня синяки.
— Ты сама упала.
— Ирина увидит завтра. Она поверит.
— Ирина? Ты звонила Ирине?
— Да. Мы завтра встретимся.
— Не встретитесь.
— Почему?
— Потому что я не разрешу.
— Ты не мой хозяин.
— Я твой муж. Я отвечаю за твоё здоровье. Ты больна. Тебе нельзя гулять одной.
— Я пойду.
— Не пойдёшь. Я запрещаю.
— Ты не имеешь права.
— Имею. Пока ты не вылечишься, ты будешь дома. Под моим контролем.
— Это незаконно.
— А докажи, что незаконно. Позвони в полицию. Скажи: «Меня держат взаперти». Они приедут, увидят красивую квартиру, довольного мужа, счастливого ребёнка. И скажут: «Вы пьяны, мадам. Идите спать».
— Ты этого не добьёшься.
— Я ничего не добиваюсь. Я забочусь о тебе.
Он встал, подошёл к ней, погладил по голове. Она отшатнулась.
— Не трогай меня.
— Как хочешь. Но таблетки ты выпьешь.
— Нет.
— Выпьешь. Или я их растворю в твоём чае. Или в супе. Или в соке. Так или иначе — ты их примешь.
— Ты отравишь меня?
— Я вылечу тебя. Есть разница.
Он ушёл в спальню. Татьяна осталась с Дашей. Девочка рисовала цветочек.
— Мама, а бабушка сказала, что ты больна.
— Бабушка ошиблась.
— А папа сказал, что ты больна.
— Папа тоже ошибся.
— А ты правда больна?
— Нет, солнышко. Я здорова. Просто устала.
— А почему тогда все говорят, что ты больна?
— Потому что им так удобно.
— А почему им удобно?
— Потому что… потому что тогда они не должны думать о плохом.
— О каком плохом?
— О том, что… что папа не всегда добрый.
— Папа добрый. Он мне куклу подарил.
— Да, он добрый. Иногда.
— А иногда он злой?
— Иногда.
— Когда он злой, я прячусь.
— Куда ты прячешься?
— За диван. Он меня там не видит. Я сижу тихо-тихо.
— Ты умница, Даша.
— А ты прячься за диван, когда он злой.
— Я большая. Я не помещаюсь.
— Тогда прячься в шкаф.
— Я подумаю.
Татьяна обняла дочь. Слёзы наворачивались на глаза.
«Ребёнок. Пятилетний ребёнок знает, как прятаться от отца. Пятилетний ребёнок боится своего отца. И все вокруг говорят, что это я больна. Что это у меня галлюцинации. Что мне кажется. А ребёнок боится. Ребёнок прячется. И никто не спрашивает ребёнка. Никто не верит ребёнку. Потому что папа купил бабушке шубу. Потому что папа помог другу мужа Ирины. Потому что папа — хороший. А мы с Дашей — сумасшедшие. Две сумасшедшие, которые видят зло там, где его нет».
Она уложила Дашу спать. Прочитала сказку. Поцеловала в лоб.
— Мама, ты не уйдёшь?
— Куда я уйду?
— К бабушке. Или к тёте Ире.
— Не уйду.
— А когда папа злой, ты не бросай меня. Забери меня с собой.
— Я не брошу тебя, Даша. Никогда.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Татьяна выключила свет. Вышла из комнаты. Евгений спал. Она села на кухню. Открыла телефон. Прочитала переписку с Ириной.
«Она не верит. Она сказала «разобраться». Она придёт с мужем или с Женей? Он же предупредил её. Он всем сказал, что я сумасшедшая. А она поверила. Все поверили. Только Даша не верит. Но Даша — ребёнок. Её никто не спросит».
Она посмотрела на таблетки. Блистер. Незнакомое название. Взяла в руки.
«Выпить? Не выпить? Если выпью — стану послушной. Перестану сопротивляться. Поверю, что я больна. И тогда он выиграет. Если не выпью — он растворит их в еде. Или вызовет скорую. И меня увезут. В закрытое отделение. С решётками. Я не хочу решёток».
Она положила таблетки обратно.
— Не сегодня, — сказала она вслух. — Не сегодня.
Она легла на диван. Не спала. Смотрела в потолок.
«Завтра я пойду к Ирине. Расскажу всё. Покажу синяки. Она женщина. Она поймёт. Она поверит. У неё есть муж, дети. Она не захочет, чтобы её детей били. Она поможет».
Утром она встала рано. Приготовила завтрак. Разбудила Дашу. Одела её.
— Мама, мы идём к тёте Ире?
— Да, солнышко. Мы идём к тёте Ире.
— А папа знает?
— Папа… папа на работе. Мы уйдём, пока его нет.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Всем спасибо) Поблагодарите автора ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)