Алёнка подпёрла дверь стулом и прислушалась. В коридоре скрипели половицы — отец дошёл до кухни и остановился. Потом мать что-то сказала ему вполголоса, и он засмеялся — тем смехом, от которого у Алёнки всегда стягивало живот.
Замок на её двери был самодельный. Прошлой осенью отец снёс крючок одним пинком — пришёл в той стадии, когда глаза уже плавали, а руки ещё держали. Алёнка вкрутила новый, потолще. И всё равно подпирала стулом. На всякий случай.
Дверь в ванную в их квартире не запиралась с её десяти лет. Отец выбил и её — искал, кто куда спрятал бутылку. Поставили занавеску. Серую, в мелкий цветочек, мать стирала её каждую субботу — будто это что-то меняло. Алёнка мылась, придерживая край коленом, и слушала, не идут ли по коридору шаги.
— Мам, он опять… — начинала она иногда.
— Тише, Алён. Не позорь семью. Соседи же.
Мать говорила это, заглаживая ей волосы, и в этих ладонях было больше страха, чем нежности. Страх, что Алёнка скажет вслух. Что выйдет на площадку и крикнет.
— Он же кормилец, — добавляла мать почти шёпотом. — Куда мы без него. И ты сама его доводишь. Зачем дверь запираешь? Он обижается.
Алёнка молчала. Что тут скажешь.
Младшему, Ванечке, было шесть. Отца он боготворил — тот при нём держался, иногда носил на плечах, покупал шоколадки. Ваня видел отца таким редко, что верил: вот он, настоящий. А ночные крики, мамины синяки, разбитую посуду — научился не замечать.
— Потерплю, — говорила себе Алёнка по ночам. — До восемнадцати. Поступлю, уеду в общежитие.
Она вела в тетрадке по алгебре календарь и зачёркивала клеточки.
В шестнадцать она пришла из школы в июле, в самую жару. В кофте с длинным рукавом, застёгнутой до запястий. Под кофтой синяки тянулись от плеча до локтя, лиловые. Это было неделю назад: отец схватил её за руку, когда она попыталась забрать из его кармана последние деньги, отложенные матерью на учебники.
— Воровка, — сказал он тогда спокойно. И вывернул руку.
В тот июльский день он был трезвый. Это было хуже. Трезвый он замечал.
— Что ты вырядилась, как монашка, — сказал он за столом. — Жарко же. Сними.
— Не жарко.
— Сними, я сказал.
Мать положила ему на тарелку котлету, не поднимая глаз.
— Серёж, оставь её…
— А ты молчи.
Он встал. Алёнка отступила к стене. Он схватил рукав и дёрнул — пуговицы посыпались по линолеуму. Кофта распахнулась.
И тут позвонили в дверь. Соседка Зинаида Петровна. За солью.
Она увидела всё разом: распахнутую кофту, девочкину руку, отца с пуговицей в кулаке, мать с прижатыми к щекам ладонями.
— Господи, — сказала Зинаида Петровна. — Господи, девочка.
— Идите, идите, — заторопилась мать. — Мы тут… она упала… с велосипеда…
— В июле, — сказала Зинаида Петровна. — С велосипеда. В кофте до горла.
Алёнка посмотрела на мать. Мать смотрела в пол. Это было нагляднее любого удара.
Алёнка вышла на лестничную площадку как была — в драной кофте, без обуви. Зинаида Петровна молча взяла её под локоть.
— Пошли, девочка. Ко мне пока.
Первым делом Алёнка позвонила тёте Любе, маминой сестре. У тёти Любы в Калуге был муж-инженер и две дочки — Алёнка их видела на Новый год лет пять назад. Тётя Люба тогда сказала: «Если что — приезжай, я тебе всегда рада».
— Тёть Люб, я… я ушла. Из дома. Мне больше некуда. Можно я к вам? Я доучусь и…
В трубке журчал чайник.
— Ален, я бы рада. Ты пойми. Но у нас две комнаты. И Светка с Олей. И Витя… он против будет, если из-за вашей этой… Ты с мамой-то поговорила бы по-человечески. Сергей всё-таки твой отец.
— Он мне руку выкручивал.
— Ну, выпил, бывает. Ты сама знаешь, какая ты иногда. Помирись, доча.
Гудки.
Бабушка по отцу сказала, чтобы не звонила больше — Серёжу позорить. Подруге Кате её мать ответила, что Кати нет дома и в ближайшее время не будет.
Зинаида Петровна сидела на кухне, варила пельмени, делала вид, что не слушает. Когда Алёнка положила трубку в третий раз, соседка налила ей чаю, подвинула сахарницу.
— У меня племянник в Воронеже, на стройке работает. Снимает квартиру с пацанами. Хочешь, позвоню? Поживёшь у них пока. Денег на билет я тебе дам. Не охай, дам, и точка.
Алёнка заплакала впервые за весь день — не от страха, а от того, что чужая женщина в халате варит ей пельмени и зовёт «девочкой», а родная тётя сказала: «Ты сама знаешь, какая ты».
— А мама?
Зинаида Петровна вздохнула, накрыла её ладонь своей.
— Мама твоя давно сделала выбор. И не в твою сторону. Ты пока себя спасай.
В ту ночь Алёнка спала на полу у Зинаиды Петровны, на старом матрасе с васильками. И впервые за много лет не подпирала дверь стулом.
Дальше шли годы. Воронеж. Колледж по бухгалтерскому делу. Подработки. Олег — спокойный, негромкий, женился без свадьбы, расписались и пошли в столовую. Дочка Поля. Двушка в ипотеку на окраине. Работа в магазине стройматериалов — сначала кассир, потом старший.
С матерью переписывались редко — короткие сообщения на праздники. Отец не звонил, не писал. Ваня вырос, отслужил, вернулся в родной город, устроился к отцу на склад.
Шестнадцать лет Алёна не приезжала.
А потом позвонила мать:
— Алён. Папа умер.
Похороны были в ноябре. Мокрый снег, чёрные зонты. Алёна стояла поодаль и смотрела на людей у могилы как сквозь стекло.
Мать постарела страшно. Сухая, согнутая, с трясущимися руками. Рядом стоял Ваня — и Алёна вздрогнула. Ване было двадцать два. Он выглядел как мужчина за сорок. Сутулый, с серым лицом, с той самой отцовской привычкой облизывать губы, когда злится. От него пахло перегаром.
На поминках, в съёмном кафе, Ваня сидел напротив неё, через стол.
— Хорошо, что приехала, — сказал он. И налил себе. — Хоть на похороны.
— Вань, не пей много.
— Указывать будешь? — он усмехнулся. — Ты уехала и забыла. А мы тут с папой жили. И ничего, выжили. Папа вообще-то хороший был. Это вы все его не понимали. Ты — особенно.
— Вань.
— Что — Вань? Папа меня воспитал. На работу взял. А ты бросила нас. Бросила мать с больным человеком. Тебе вообще тут что делать?
Мать молчала. Ковыряла вилкой кутью.
Алёна поставила рюмку. Внутри что-то поднялось — горячее, злое, и тут же опустилось обратно. Она смотрела на брата — на серые круги под глазами, на красные пальцы, на отцовскую складку у рта — и понимала: он уже там. Внутри. Только у него нет билета в Воронеж.
— Папа был хороший, — повторил Ваня громче, чтобы слышали за соседними столами. — А ты предательница.
Кто-то из родни закивал. Тётя Люба — та самая, постаревшая, в чёрном платке — отвела глаза.
Алёна встала. Подошла к матери. Наклонилась.
— Мам, — сказала тихо. — Я заберу тебя. Хочешь? В Воронеж. У нас комната есть.
Мать подняла на неё глаза — мутные, в красных прожилках, с тем же выражением, что и тогда, в кухне, когда стояла перед Зинаидой Петровной и врала про велосипед.
— Куда я поеду, Алён. Тут у меня могилка. И Ванечка. Он же без меня… кто его кормить будет.
Алёна выпрямилась. Кивнула. Поправила на матери платок и ушла.
В поезде она долго смотрела в окно. Олег прислал сообщение: «Поля ждёт, испекли пирог». Она ответила: «Еду».
На похороны больше не приедет. На юбилеи матери — нет. На Ванины запои, которые ещё будут, она знала, что будут, — нет. Если позвонят сказать, что мать тоже умерла — приедет один раз.
Поезд шёл на юг. Алёна закрыла глаза.
Прошло полгода.
В мае позвонила Зинаида Петровна — Алёна давала ей свой номер ещё тогда, шестнадцать лет назад, на бумажке. Соседке было уже под восемьдесят, голос дребезжал, но узнавался сразу.
— Алёночка, ты жива там?
— Жива, тёть Зин.
— Я чего звоню-то. Ваня твой в больнице. Печень. Желтый весь. Мать одна с ним, бегает, как загнанная. Я её в магазине встретила — на ней лица нет. Я знаю, ты ничего не должна. Я просто чтоб ты знала.
Алёна поблагодарила. Положила трубку. Долго стояла у окна.
Вечером сказала Олегу. Он помолчал. Потом:
— Решай сама. Я с любым твоим решением.
— А если бы ты решал?
— Я бы не лез. Но у меня мать в деревне пироги печёт. Мне легко рассуждать.
Алёна не поехала. Перевела на мамину карту денег — больше, чем могла, меньше, чем хотелось бы заглушить совесть. Написала: «Это на лекарства Ване. Не звони, я не возьму».
Мать не позвонила. Прислала только: «Спасибо, доча».
Слово «доча» прострелило насквозь. Алёна сидела на полу в коридоре и плакала так, как не плакала на похоронах. Поля вышла из комнаты, обняла её сзади за шею молча.
— Мам, ты не бойся, — сказала Поля. — Я с тобой.
Через месяц Ваня умер.
Мать позвонила сама. Голос был ровный, выжженный.
— Алён. Ванечка.
— Когда?
— Сегодня в четыре утра.
Алёна молчала. Внутри было пусто.
— Я приеду.
Сказала и сама удивилась.
Город встретил её знакомо и чуждо одновременно. Подъезд пах кошками и старой штукатуркой. Алёна шла на пятый этаж пешком — лифт не работал ещё с её детства. На пятом этаже она остановилась перед дверью. Косяк был тот же — с зарубкой от отцовского пинка.
Открыла мать — маленькая, в халате, в тапочках на босу ногу.
— Зашла, — сказала. — А я думала, не зайдёшь.
В квартире пахло валидолом и пылью. На стене висела увеличенная фотография отца — он смотрел оттуда молодой, в пиджаке, улыбающийся. Рядом — Ванина школьная, в овальной рамке.
Алёна разулась. Прошла на кухню. Те же обои в жёлтый цветочек, тот же стол. Только клеёнка новая.
— Чаю?
— Давай.
Мать ставила чайник, руки у неё тряслись. Алёна молча взяла чайник, поставила сама.
— Сядь, мам.
Мать села. Сложила руки на коленях. И вдруг сказала — без подготовки, без слёз:
— Я знаю, что я виновата. Перед тобой. Перед Ваней. Я всё знаю, Алён. Просто… когда знаешь, уже не отменишь.
Алёна налила ей чая. Положила две ложки сахара, как мать любила.
— Я не за этим приехала, мам. Не за разговором.
— А зачем?
— Похоронить. И поехать обратно.
Мать кивнула. Молча, без обиды.
Хоронили на том же кладбище, где и отца. Народу было мало. Пара соседок, тётя Люба, двое мужиков со склада.
Один из них подошёл к Алёне на поминках.
— Вы Алёна? Сестра?
— Да.
— Ваня про вас говорил. Не плохо. Просто говорил — «у меня сестра в Воронеже, дочка у неё, Поля».
Алёна повернулась к нему.
— Что говорил?
— Да ничего особенного. Что вы есть. Что правильно сделали, что уехали. Это он трезвый говорил, один раз. А пьяный, конечно, ругался. Но мы все пьяные ругаемся не на тех.
Алёна стояла и смотрела в его серое лицо. Значит, знал. Значит, понимал. Значит, тогда, на отцовских поминках, кричал «предательница» — потому что иначе было нельзя. У него не было билета в Воронеж.
Алёна вышла на улицу. Закурила — впервые за десять лет. Олегу не скажет.
Вечером она пришла к матери. Та сидела на кухне в темноте, не зажигая света.
— Мам.
— А?
— Поедем со мной.
Мать долго молчала.
— Алён. Я уже не уеду. Тут отец. Тут Ваня. Тут я, какая есть. Ты езжай. Ты правильно живёшь, доча. Ты не бойся за меня — я уже не страшно живу. Уже не страшно. Просто тихо.
Алёна села напротив. Взяла мать за руки — маленькие, в коричневых пятнышках.
— Мам. Я тебя не прощаю. Ты пойми. Не прощаю. Но и не виню больше. Это как… отдельно.
Мать кивнула.
— Спасибо, доча. Что хоть так.
Они посидели в темноте. Чай остывал.
Утром Алёна уехала. Мать проводила до подъезда, обняла — коротко, по-чужому. Алёна не оборачивалась.
В поезде у окна она достала телефон. Открыла переписку с матерью. Последнее сообщение — «Спасибо, доча» — висело в мае.
Не написала ничего. Положила телефон в сумку.
За окном пошёл первый снег — мокрый, ноябрьский. Алёна выпила чай из подстаканника, посмотрела на пустую полку напротив и легла спать.
Поезд шёл на юг.
Лайк, подписка, комментарий👇😘