Продавщица в магазинчике у вокзала Киото поклонилась мне и сказала «сумимасэн». За окном шёл дождь, и она извинялась за него – как будто это она его включила.
Я застыла с зонтом в руке. За три дня в Японии я слышала это слово столько раз, что начала считать. К обеду четвёртого дня счёт перевалил за двадцать. Двадцать извинений. И ни одного человека, который реально был бы в чём-то виноват.
Со мной была подруга, Лена. Мы с ней когда-то вместе учили японский на вечерних курсах в Москве – она дошла до уверенного среднего уровня, я застряла где-то на «здравствуйте» и «где туалет». Зато Лена приехала в Японию с твёрдым убеждением, и это убеждение она собиралась мне доказывать всю поездку.
– Это нездоровая нация, – сказала она ещё в аэропорту Ханэда, кивая на сотрудника, который извинился, протягивая нам карту метро. – Они затюканы. Их с детства учат чувствовать вину за всё подряд. Вот увидишь.
Я не была уверена, что она права. Но и возразить мне было нечем – я ведь правда не понимала, за что извиняется продавщица фруктов, кассир, женщина в лифте и мужчина, который придержал нам дверь. Лена считала, что это забитость. Мне казалось, что тут что-то другое. Спор у нас шёл уже третий день, и счёт был не в мою пользу.
Всё изменил один разговор. На второй день мы зашли в крошечную кофейню в районе Гион – четыре стула, стойка, и за стойкой хозяин лет шестидесяти. Звали его Танака-сан. По-английски он говорил медленно, но охотно, и Лена решила, что вот он, момент истины.
– Спросите его, – сказала она мне, хотя по-японски лучше говорила сама. – Спросите, почему японцы всё время извиняются. Пусть сам признается.
Я спросила. Танака-сан задумался, вытер руки полотенцем и сказал фразу, которую я записала в телефон прямо при нём, чтобы не забыть.
– «Сумимасэн» – это не всегда «простите». Иногда это «я вижу вас». Иногда это «спасибо». А иногда это просто… воздух между людьми.
Лена нахмурилась. Это не было похоже на признание в забитости.
Раз уж зашёл разговор про извинения – давайте разберёмся честно, без мемов про «затюканную нацию».
Слово «сумимасэн» в японском работает минимум на четырёх уровнях, и только один из них – собственно извинение. Это подтверждают и языковеды, и любой путеводитель по японскому этикету. Я для себя разложила эти уровни по полочкам уже дома, но впервые поняла их там, в Гионе, с остывающим кофе.
Уровень первый – извинение. Тут всё как мы привыкли: человек наступил вам на ногу, опоздал, ошибся – «сумимасэн». Знакомо и понятно.
Уровень второй – «извините за беспокойство», прелюдия к просьбе. Когда японец хочет обратиться к незнакомцу, спросить дорогу или подозвать официанта, он начинает с «сумимасэн». Это ближе к нашему «извините, можно вас?». Никакой вины – просто вежливый вход в чужое пространство.
Уровень третий – благодарность. И вот тут европеец впадает в ступор. Если вы придержали японцу дверь или подняли оброненную им вещь, он, скорее всего, скажет не «аригато», а «сумимасэн». Потому что в его голове это звучит так: «мне неловко, что вы из-за меня потратили своё время и силы». Это спасибо с оттенком «простите за хлопоты». Лингвисты считают, что в ситуации, когда вы кого-то затруднили, такое «спасибо-извините» даже вежливее простого «аригато».
Уровень четвёртый – тот самый «воздух между людьми». Это просто признание, что вы и другой человек находитесь в одном пространстве и влияете друг на друга. Японец может сказать «сумимасэн», когда его подзывают по очереди в банке, – он не извиняется и не благодарит, он как бы говорит «да, я здесь, я вас слышу, спасибо за внимание ко мне».
За всем этим стоит одно понятие – «мэйваку». Грубо говоря, это «беспокойство, доставленное другим». Японца с детства учат не быть источником мэйваку для окружающих. И «сумимасэн» – это не самобичевание, а маленькая постоянная проверка: не задел ли я кого-то, не занял ли чужое место, не доставил ли неудобство.
Лена, впрочем, ничего этого знать не хотела. Она знала, что нация затюкана, и собиралась стоять на своём до конца поездки.
И вот тут начинается самое интересное.
Мы поехали на день в Нару – тот самый город, где по улицам ходят полудикие олени и нагло выпрашивают печенье. Один особо борзый олень подошёл к Лене сзади и боднул её в сумку. Лена вздрогнула, обернулась – и на чистом автомате сказала ему:
– Ой, простите.
Я молчала ровно три секунды. А потом начала хохотать так, что олень обиделся и ушёл.
– Ты извинилась. Перед оленем. За то, что он тебя боднул, – выговорила я наконец.
– Это рефлекс, – буркнула Лена. – Я просто… привыкла за эти дни.
– За четыре дня? Лена, ты же говорила, что это нездоровая нация, которую с детства ломают. А сама за четыре дня научилась извиняться перед парнокопытным.
Она не ответила. Но я видела, что в её картине мира что-то хрустнуло.
Вечером того же дня мы возвращались в Киото на электричке. Лена смотрела в окно, и вдруг сказала, не поворачиваясь:
– Знаешь, а ведь когда олень меня боднул, мне правда было… неловко. Не больно. Неловко. Как будто это я встала там, где не надо было стоять.
Я не стала её добивать фразой «ну вот видишь». Просто спросила, тихо:
– И что, это плохо – чувствовать, что ты тоже занимаешь место в мире, и рядом есть другие?
Лена долго молчала. Потом сказала, что не знает. И это был честный ответ – куда честнее, чем её уверенное «нездоровая нация» из аэропорта.
В последний день мы снова зашли к Танаке-сан за кофе. Я хотела попрощаться и заодно проверить одну мысль.
– Танака-сан, а вам не тяжело? Всё время как будто извиняться?
Он улыбнулся и налил нам кофе бесплатно – сказал, последний день, подарок.
– Тяжело – это когда каждый думает только про себя, – сказал он медленно, подбирая слова. – А «сумимасэн» – это лёгкое слово. Оно значит: я помню, что ты есть.
Лена в этот момент сказала «сумимасэн». За то, что мы заняли у него столик в обеденный час. Сказала сама, без моей подсказки, и сама этого, по-моему, не заметила.
Прошло три недели. Я уже была дома, в Москве, стояла в очереди на почте. Передо мной женщина уронила перчатку, я подняла, протянула. И вместо «спасибо» она буркнула что-то недовольное – мол, чего лезете.
И я вдруг поняла, чего мне не хватает. Не вежливости даже. А вот этого ощущения, которое Танака-сан назвал «воздухом между людьми». Ощущения, что я не одна в пространстве, что рядом есть другие, и мы все друг друга немножко задеваем – и это нормально, за это можно сказать тихое необременительное слово.
Японцы не извиняются двадцать раз в день. Они двадцать раз в день вспоминают, что в мире есть кто-то кроме них. Просто звучит это похоже на извинение.
А Лена, кстати, через месяц после возвращения записалась продолжать японский. Сказала – хочет понять, что ещё она пропустила, пока была уверена, что всё про эту страну уже знает.
А вы что чувствуете, когда вам говорят сухое «чего лезете» вместо «спасибо»: это нормальная прямота или нам всем не хватает того самого «воздуха между людьми»? И ловили ли вы себя за границей на чужих привычках – как Лена с оленем?