В общежитии нужно было научиться выживать. Хоть Лариса Платова, грузная девушка с третьего курса, и любила петь под гитару:
Разве можно забыть, как дурачились мы,
На стипендию дружеский пир затевая,
Как тобой дорожили во время зимы,
Общежитие, пристань моя путевая….
Но тем, кто пришел в общагу из уютного дома, из теплой семьи – небо сначала показалось с овчинку. Учеба отбирала много сил, не хватало учебников и нужных книг – и купить их было негде. К семинарам приходилось готовиться в читальном зале областной библиотеки, сидеть там до позднего вечера, до закрытия.
И еще нужно было как–то себя прокормить, потому что молодой голод чувствовался, мучил почти постоянно.
– Знаете, как я представляю себе богатство и счастье? – мечтательно говорила Ирка Прохорова, – Я буду сидеть в своем доме, на ковре. И пить из чашки теплое молоко.
Их пятиместная общаговская комната была на девятом, верхнем этаже, но невесть как сюда пробирались непрошенные жильцы. Та же Ирка, когда болела, слабой рукой указала куда–то в угол:
– Девки, мне кажется, или у нас бегает крыса?
Девчонки пригляделись и завизжали запоздало. К мышам уже привыкли, но на крысу– вроде как – полагалось реагировать более бурно.
Обшарпанные полы и стены, ветхая казенная мебель, неработающий лифт и выбитые стекла в холле студенты быстро перестали замечать.
Единственное, что по–настоящему напрягало – это вода. Бог знает, что там творилось с этими трубами – вокруг башен общежития тянулся бескрайний частный сектор – и трубы пролегали под ним…. Но вода на верхние этажи общаги доходила тонкой струйкой, и почему–то исключительно в виде кипятка. Ее ставили остужать. Мылись в душе ночью, когда она остывала естественным образом.
Единственным плюсом такого водоснабжения была – кухня. На каждый этаж полагалась одна–единственная электрическая плита, и к ней ежедневно выстраивалась очередь. Когда наливали из крана в кастрюлю почти кипяток – время готовки ускорялось. Но от своей стряпни студенты вообще старались не отходить.
Караулили.
От новеньких часто можно было услышать жалобу:
– Прикиньте, поставила варить курицу, пошла в комнату за солью. Возвращаюсь – вода кипит, курицы нет…
– Улетела.
И с тем же теплым молоком, о котором мечтала Ирка, все было не так просто.
Съестное ребята везли из дома – для тех, кто возвращался в общагу после выходных, существовало негласное правило: привезти с собой курицу, несколько банок домашних заготовок, а то и пакет овощей.
Девчонки только привыкали к быту, им еще предстояло научиться «варить суп из топора». Поэтому пока родители пихали им еду с собой.
Студенты, как и все в ту пору, получали талоны – на колбасу, сахар и прочее, но универских «прикрепили» к дальнему – затерянному в том же частном секторе – магазинчику, куда мало кто добирался. А в центральных магазинах нечего было брать без талонов. Теснились на полках трехлитровые банки с маринованными кабачками, где уксуса было налито до едкости – до состояния «вырви глаз». Молоко в бутылках и пакетах ребята уж забыли, как выглядит. Рано утром в магазины привозили разливное, и за ним спешили с бидончиками пенсионеры. К обеду, когда у студентов конались занятия, уже ничего не оставалось. Поэтому о молоке и мечтала Ирка как о символе достатка.
И каждый год общежитие пополнялось новыми «цыплятами», которых требовалось учить всему с нуля. На первом этапе – хотя бы убирать за собой.
– Девки, я уб ью эту абитуру, – Ирка в сердцах хлопала дверью, – Вчера уборную за ними два часа отмывала. Потом вижу – в кухне на столе давно уже чья–то кастрюлька стоит. Подняла крышку – мамочки…. Там червяки эти белые, опа ры ши которые, уже через край рванули, и на этом краю повесились! Я по комнатам пошла – чье добро?! Нашла двух тетех… «А мы, – говорят, – Из боимся, червяков… И что с ними делать – не знаем. Может, они сами ум рут и как–нибудь мумифицируются». Дома–то за ними мамы посуду мыли…
…. Но уже просачивалась, просачивалась новая жизнь, и нужно было только узнать ее, понять, приспособиться к ней…
И они все учились, и эта наука оказывалась не менее полезна, чем лекции, которые им читали профессора.
Скоро уже знали студенты, где есть тот кафетерий, где всегда нальют горячий кофе со сгущенным молоком (сумасшедший дефицит), и в какие часы стоит на местном Арбате торговка с железным бидоном, полным горячих оладий– дешевых, по средствам… Модную фиолетовую помаду, «зеркальные» очки и платки с люрексом продавали цыганки, мелькавшие то там, то здесь на центральных улицах, а в универмагах появились первые «коммерческие» отделы – где продавали разную привлекательную дребедень. Серьги из перламутровых ракушек, футболки с яркими модными рисунками, с лицами кумиров.
Никогда больше Катю так не радовали подобны мелочи. Она могла подолгу стоять с какой–нибудь из институтских подруг в парфюмерном магазине и перебирать маленькие флакончики духов.
– У меня на каждый день «Акварель» – такой нежный запах! А на праздники я хочу «Шанс», мне кажется, он подстраивается под каждую девушку, на каждой пахнет по–своему…
– Я б купила «Ромео и Джульетту», вроде четыре пятьдесят – ничего так, нормально… «Джульетта» – она вроде бы жасмином пахнет, приятно очень… Но «Ромео», блин – чисто мокрым мешком…
А какой радостью было посидеть в любимом студентами кафе, пусть весь заказ – чашка чая и трубочка с кремом! А весною забыть обо всем, задержаться на набережной до той поры, когда уже переставил ходить трамваи – и потом идти в родную общагу через весь город – до гудящих ног, до обморочной усталости…
И три кинотеатра, один напротив другого – закончится сеанс, стоит только перейти дорогу, и открыть другую дверь…. Там же, в кино, можно и поужинать, в буфете – перехватить какой–нибудь бутерброд.
Катя из кожи вон лезла, чтобы получать стипендию, и, понимая, как непросто «жить в чужих людях» – сколько–то еще денег ей подбрасывали родители. Но хватало среди студентов и тех, кому приходилось рассчитывать только на себя. Мальчишки по ночам дежурили сторожами, девочки на рассвете приходили в деканат – мыть полы.
Лекции, семинары, практика, насыщенные – и даже пересыщенные, переполненные впечатлениями дни – это за какое–то время заставило Катю забыть обо всём. Она ничего не сочиняла, и даже об Алексее вспоминала как о чем–то прекрасном, дорогом, но – далеком… Как о прочитанной книге, как о музыке, которая время от времени звучала в памяти.
А потом вышел тот самый фильм.
В общежитии чтили телевизор. Он был единственным на этаже, стоял в том самом холле, где периодически кто–то обязательно разбивал окно, и его долго не удосуживались вставить.
По вечерам народ собирался у экрана, чтобы посмотреть «Джен Эйр» или «Рабыню Изауру». Тем, кто не мог увидеть очередную серию, ее содержание пересказывали на другой день шепотом – прямо на лекции.
Но этот фильм появился сначала в кинотеатрах. Историческая мелодрама. В ней не было ничего гениального, это вам не Тарковский. Впрочем, когда в город привозили фильмы Тарковского, народ часто не выдерживал до конца, уходил прямо посреди сеанса.
Но в этой ленте, где Алексей играл одну из главных ролей, было что–то пьянящее, как сама весна. Незамысловатая, она кружила голову. Катя вспомнила – еще недавно ей казалось, что вся романтика – в зарубежной истории, в Средневековье. Какая–нибудь Франция, Италия… И потом, позже, когда Катя прочла «Князя Серебряного» – открыла она для себя, что заворожить может и история русская.
Так и здесь – одновременно и далёкое вроде бы прошлое, и в то же время – всё такое родное. И Алексей – хотя Катя давно была влюблена в него, но теперь взглянула на него другими глазами. За ним стоял ореол роли – бедного дворянина, при это – как водится в подобных фильмах – неотразимого в своем благородстве.
Девчонки влюбились тоже. Катя не говорила им, что знакома с Тумановым, и они цеплялись за то, что он – молодой, и это первая такая роль у него, и он, наверное, еще не избалован славой.
– Ведь он же, говорят, наш земляк…Может быть, приедет… Будет какая–нибудь творческая встреча…Вот бы пойти… Вот бы подойти… Автограф… Разговор… Фото…
Но Катя понимала, и чувствовала – что эта роль – первая ласточка. Что в Алексее – не только талант, не только страсть к перевоплощению, в нем есть – и навсегда останется – та особенная чистота ребенка, чистота души –перед Творцом, которой можно только подражать, и которую нельзя повторить, если это не дано тебе свыше. И, если Алексей не сопьется, и не сгорит совсем рано, его запомнят навсегда… Да что там, его не забудут уже после этой роли. Он не только играл героя, его душа была – как у лучшего из героев, которых он мог сыграть.
… Катя посмотрела этот фильм бессчетное число раз. Сначала в тех кинотеатрах, что в центре города. Потом – в маленьких залах на окраине. Туда нужно было ехать на трамвае до конечной остановки.
И после долгого перерыва, она снова вернулась к своим тетрадям. Это было единственное, что сейчас роднило ее с Алексеем, делало его – ближе. Он творил свою историю, она – свою.
К моменту выпуска из института, у нее уже было написано несколько книг, вернее, тетрадей. Их судьба была – лежать стопкой, рядом с учебниками.
Продолжение следует
ПС. Огромное спасибо за донат. Для меня это правда очень важно, что я пишу не в пустоту, что это для вас....