Хотя студентов пугали распределением по далеким селам, список пришел не такой уж плохой. Никакой перспективы научной работы, как им обещали при поступлении, вакансии – только учителей, но много городских школ, богатый выбор.
И Катя без труда получила направление в свой город, в школу, в которой сама не училась, но школа эта считалась и «сильной», и «престижной».
Когда Катя привезла домой диплом – отмечать это событие приехали родители. Мама плакала.
– Когда–нибудь ты поймешь, какой это камень с плеч, какое облегчение знать, что ты поставила ребенка на ноги, дала ему образование, ту самую «удочку» в руки. Теперь, что бы с нами ни случилось, ты не пропадешь.
Школы Катя не боялась – позади была педагогическая практика. К урокам девушка готовилась серьезно, умела рассказывать интересно, и любила ловить устремленные на себя взгляды детей, любила, когда ее внимательно слушали.
Но как–то совершенно не учитывала Катя, что на уроках у студентов, на задней парте сидела Елена Петровна, руководитель их практики, и попробовал бы кто–нибудь из школьников при ней пикнуть.
…За те полгода, что Катя проработала учительницей, она пришла к ощущению, что сходит с ума.
Школа была большой – по пять–шесть классов в каждой параллели. И не было бы класса, в котором слушались бы эту учительницу–девочку, которая смотрелась ребятам почти ровесницей. Девочку умненькую, но с тихим голосом, но совершенно неспособную – накричать, приструнить…
Всегда находя для всего, что происходило в ее жизни литературные параллели, Катя вспоминала теперь «Записки врача» Вересаева.
«Ко мне приехала из провинции сестра, – писал Вересаев, – Она была учительницей в городской школе, но два года назад должна была уйти вследствие болезни; от переутомления у нее развилось полное нервное истощение; слабость была такая, что дни и ночи она лежала в постели, звонок вызывал у нее припадки судорог, спать она совсем не могла, стала злобною, мелочною и раздражительною. Двухгодичное лечение не повело ни к чему. И вот она приехала к столичным врачам. Я не узнал ее, так она похудела и побледнела; глаза стали большие, окруженные синевою, с странным нервным блеском; прежде энергичная, полная жажды дела, она была теперь вяла и равнодушна ко всему».
И Катя по утрам уже боялась идти в школу. Она знала, что будет – на ее уроках ребята, почти не скрываясь, занимались своими делами. Кто–то скатывал домашку по–английскому, кто–то обсуждал с приятелем важный вопрос, кто–то ел мороженое, за которым сбегал на перемене в соседний киоск, а мальчишки побойчее, могли и подраться, погнаться за друг другом в проходах между рядами.
Порою, жалея Катю, на ее уроки приходили другие учителя, сидели – и при них царила тишина. Но это не могло повторяться часто.
Завуч постукивала кончиком карандаша по столу:
– Мы вот тут думаем… Может, перевести вас в начальные классы… Дать малышей… чтобы вы перестали бояться детей.
Катя поехала на другой конец города – там, в другой школе, работал учителем ее бывший сокурсник. Она посмотрела, как Володька ведет занятия, и поняла, что в классе у него творится то же самое, что у неё.
– Ты не чувствуешь, что скоро тронешься? – спросила она его.
– Я начал заниматься йогой, – сказал Володька, – И вообще хочу стать монахом.
Катя смотрела на него во все глаза.
– Индийским, – уточнил он, – Закончу эту каторгу, уеду в Индию и буду жить там где–нибудь в горах, в монастыре, куда не добираются люди. Отшельнику легче любить людей. Детей, в частности.
…У Кати же, чем дальше, тем хуже шли дела. Бывали случаи, когда она пыталась задержать мальчишек после уроков, чтобы они хотя бы домашнее задание записали. И кто–нибудь из них, не колеблясь, легким тычком просто отодвигал ее от двери.
– Ходите по домам, – советовали старшие учителя, – Говорите с родителями. Пусть те влияют на детей.
Катя собралась с духом и отправилась к тому самому подростку, который уже второй месяц не появлялся на ее уроках.
Мать парня, открывшая ей дверь, посмотрела на молоденькую учительницу едва ли не с ненавистью.
– Он в бегах, – сказала она, имея в виду сына, – И не ходите сюда больше.
А на родительском собрании бабушка девочки–отличницы устроила Кате разнос:
– Вы потребовали, чтобы Настя дежурила по классу…. Мыла полы после занятий.
– Но это общая практика. Все дети дежурят парами…
– А Насте в тот день нужно было на занятия в музыкальную школу. И она не могла играть! Потому что после вашей швабры, после вашей тряпки – у нее дрожали пальцы! Учительница была ею недовольна! Я всецело на стороне своей внучки! Если вам там нужна эта уборка – мойте полы сами!
И на всю жизнь Катя запомнила одного мальчика. Он учился в седьмом классе, его звали Игорь, и у него было дэцэпэ…Он плохо говорил, мычал. И ходил с трудом. Почему родители отдали его в общую школу? Игорек попал в «класс коррекции», куда обычно определяли двоечников, и как правило, это были отпетые хулиганы. Программу Игорек не вытягивал, а одноклассники вели себя с ним довольно безжалостно – никто с ним не дружил, заставить сесть с Игорьком за одну парту – могло только прямое приказание учителя. Зато посмеяться над ним ребята всегда были рады, а поводов для смеха Игорек всегда давал предостаточно.
Чтобы подбодрить мальчика Катя несколько раз ставила ему четверки – по общим меркам незаслуженно, авансом. Но Игорек воспрял духом. На ее уроках он теперь тянул руку, чуть не подпрыгивал над партой. Отвечал он всегда с мучительным усилием, тяжело было слушать его. Но Катя время от времени, поощряя эти старания, ставила ему положительные оценки.
А за четверть вывести «четверку» побоялась. Вдруг – проверка? И окажется, что мальчик, который слабее прочих, имеет высокий балл…Решат, что Катя ставит ему высокие оценки не совсем бескорыстно. И на последнем в четверти занятии, когда Игорек из кожи вон лез, чтобы заслужить эту самую «четверку» в четверти, Катя таки вывела ему «трояк».
Вскоре, мысленно возвращаясь к тому уроку ночами, она поняла, что будет вспоминать эту свою жестокость годы и годы. Жалко ей было этой закорючки? Она видела, с каким с лицом, Игорек уходил из класса после урока…
Зачем, зачем его родители захотели, чтобы их сын учился на общих основаниях… Ведь среди равных себе он мог бы быть и отличником.
«Спас» Катю бывший директор ее собственной школы. Невысокого роста, суровый человек, бывший фронтовик, артиллерист, выучившийся позже на историка. Перед Вячеславом Дмитриевичем школьники испытывали такой «страх Божий», что он рассказывал:
– У нас был медосмотр, и я отпустил в поликлинику всех учительниц. Сказал им: «Дайте детям задание и идите. Двери классов оставьте открытыми». Я ходил по школе и слышно было как мухи пролетают…
Катю Вячеслав Дмитриевич хорошо помнил.
– Тебя «сломали», – сказал он ей, – Я никогда молодым учителям не давал столько часов сразу. Ты ведь писать любила? Такие сочинения у тебя были замечательные. Не вешай нос, что–нибудь придумаем.
Благодаря его протекции – а Вячеслава Дмитриевича в городе чтили, и многие бывшие ученики его работали на больших должностях – из школы Катя ушла в местную газету.
Кто работал в маленьких провинциальных изданиях, знают, что труд этот – не сахар. Скромная зарплата, одни и те же темы, которые описываешь раз за разом, из года в год. Но Катя впервые за много месяцев перевела дыхание. Она готова была сутки напролет сочинять заметки и зарисовки, только бы не призывать к порядку три десятка озорников. Причем призывать тщетно.
Подруга детских лет, Ленка, к той поре давно уже окончила училище, стала кондитером, устроилась на фабрику, где выпускали сладости.
– Хорошо, что ты вырвалась, – сказала она Кате, – Но запомни, дорогая, ты – терпила по жизни, и это…
– Плохо?
– Просто – эта самая жизнь будет тебя учить и учить…До самой последней невозможности испытывать твое терпение, пока ты сама не научишься отстаивать себя. И чем раньше ты это сможешь – тем лучше.
Ленка, которая прежде заглядывала Кате в рот, теперь разговаривала с ней как старшая.
Виделись они редко, хотя Ленка нередко звала – то на какой–нибудь песенный фестиваль, то в турпоездку на пару дней. Но чем дальше, тем больше расходились они душевно, хоть и жили по–прежнему, на соседних улицах.
Им уже не о чем было говорить.
Продолжение следует.
ПС. Большое спасибо за теплые слова и донаты. Доброе слово и поддержка - думаю, какое все-таки счастье, что есть интернет. Что мы с вами видимся здесь. Спасибо)