Париж, конец тридцатых. Дождь, который зарядил, кажется, еще в Вердене и никак не может кончиться. В дешевых отелях пахнет карболкой и сыростью. По ночам где-то далеко гремят поезда, увозящие последних беженцев к швейцарской границе. Нет в них только доктора Равика.
«Можно было и выпить. Равик встал, босиком подошел к столику, нашел рюмку, откупорил бутылку и выпил».
С этой короткой, почти кинематографичной сцены начинается, пожалуй, самый изысканный алкогид в истории литературы.
«Триумфальная арка» — роман, где выпивка не фон, не деталь, не бытовая привычка. Здесь она — полноценный персонаж. Собеседник. Утешитель. Иногда — единственное, что отделяет героя от бездны.
Давайте пройдемся по этой алкогольной карте шаг за шагом — от легкомысленного розового анжу до обжигающей зубровки, от нормандского кальвадоса до приторного «дюбонне». И попробуем понять: что именно пытались утопить в бокале герои Ремарка?
Читайте также: Джордж Оруэлл: цена, которую заплатил автор за роман «1984»
Розовое анжу: невинность, за которой прячется страх
Первое вино, которое мы встречаем на страницах романа, — разливное анжу, розовое полусухое купажированное вино из французского региона Анжу. Его подают в графине на подушке изо льда — деталь, выдающая руку мастера: Ремарк никогда не упускает возможности добавить в описание один точный, почти осязаемый штрих. Подушка изо льда. Графин запотел. За окном — дождь.
Доктор Равик характеризует это вино тремя словами: «лёгкое, светлое и холодное».
В этом определении — весь Равик. Вернее, тот Равик, которым он хотел бы быть: легким, светлым, холодным. Не помнящим лагерных бараков. Не вздрагивающим по ночам от каждого шороха. Розовое анжу — это вино-иллюзия, вино-передышка. Его пьют, когда еще можно притвориться, что жизнь наладится. Когда Кэт Хэгстрем еще не знает своего диагноза. Когда война где-то там, за горизонтом, а здесь, в маленьком парижском бистро, только графин с ледяной подушкой.
Кальвадос и арманьяк: яблочная горечь и гасконская прямота
Когда розовое анжу выпито, а иллюзии развеяны, на сцену выходят тяжеловесы. Кальвадос. Нормандская яблочная водка. Ремарк уточняет с дотошностью бармена: именно нормандская, именно яблочная. Кальвадос — это не просто напиток. Это вкус поражения. Его пьют, когда уже всё сказано. Когда операция не помогла. Когда Хааке снова ускользнул. Когда ночь слишком длинна, чтобы пережить ее на трезвую голову.
Затем следует арманьяк — гасконский бренди, старший, более терпкий брат коньяка. Арманьяк появляется в сценах, где Равик и Морозов говорят о войне. И это не случайно: арманьяк — напиток военных. Его пили еще в Столетнюю войну, его пили солдаты Наполеона, его будут пить те, кто уйдет в Сопротивление. Гасконская прямота — для разговоров, в которых нет места лжи.
Читайте также: В духе Ремарка: 5 книг со вкусом кальвадоса
Коньячная карта отеля: «Курвуазье», «Мартель», «Хэннесси», «Бискюи Дюбушэ»
В меню маленького дешевого отеля, где живет Равик и другие беженцы, числятся четыре коньяка: «Курвуазье», «Мартель», «Хэннесси» и «Бискюи Дюбушэ».
Сегодня эти названия звучат как музыка для уха ценителя. Но в контексте романа это еще и горькая ирония: дешевый отель — и такая коньячная карта. Беглец без гроша в кармане — и выбор, достойный «Рица». Коньяк для Равика — это воспоминание о довоенной жизни. О той жизни, где он был уважаемым хирургом, а не «лицом без гражданства».
«Дюбонне»: приторный вкус диагноза
И вот — один из самых ремарковских эпизодов романа. После операции, когда Равик обнаружил у Кэт Хэгстрем рак, он заказывает рюмку «дюбонне».
Сам Ремарк характеризует этот напиток беспощадно: «приторный, с затхлым привкусом аперитив».
Приторный. Затхлый. Слова, которые могли бы описать и сам момент. Кэт обречена. Операция ничего не изменила. И теперь он сидит в баре и пьет эту липкую, тошнотворно-сладкую жидкость, потому что запивать горе коньяком — слишком благородно для такого случая. «Дюбонне» — это напиток капитуляции.
Но Равик не был бы Равиком, если бы на этом остановился. После «дюбонне» — коньяк. Потом водка. Потом снова кальвадос. Спираль, из которой не вырваться.
Читайте также: Запрещённые книги: 8 текстов, вокруг которых разворачивались драмы
Абсент, зубровка, шерри-бренди: карта беглеца
Если составить полную винную карту романа, она потянет на небольшой справочник сомелье:
- Абсент. Запретный, опасный, с привкусом богемного самоубийства.
- Зубровка. Привет с покинутой родины.
- Шерри-бренди. Английская чопорность, забредшая в парижские трущобы.
- Перно. Еще один анисовый ликер, брат абсента, но без полынной горечи.
- Чинзано.
- Вермут.
- Амер пикон.
- Мятная настойка.
Этот список кажется бесконечным — и он действительно бесконечен. Потому что питье в «Триумфальной арке» — не столько способ достичь опьянения, сколько способ структурировать время. Пока ты выбираешь между «перно» и «амер пикон», пока обсуждаешь с барменом достоинства «пуйи» и «кортона», — ты жив. Ты все еще здесь. Ты еще не растворился в парижском дожде.
«Пейте, — говорит Морозов. — Бургундское. Побольше бургундского или пива».
Это не совет собутыльника. Это медицинская рекомендация. Рецепт выживания.
Шампанское как акт отчаяния
И наконец — сцена, в которой Ремарк позволяет себе мрачную, почти абсурдистскую шутку:
— Можешь себе представить — даже французы заказывают шампанское!
— Невероятно.
— Что касается иностранцев, это в порядке вещей. На то ведь они и иностранцы. Но французы! Больше того — парижане и те пьют шампанское! И, представь, платят! Пьют шампанское вместо «дюбонне», пива и коньяка! Можешь ты мне поверить?
В этом диалоге — бездна. Шампанское здесь не праздник. Оно — симптом. Знак того, что мир сошел с ума. Что парижане, обычно пьющие «дюбонне» и пиво, вдруг перешли на «Померри» и «Поль Роже». Это истерика, это пир во время чумы, это последний бокал перед тем, как рухнет занавес.
Можно было бы сказать, что алкоголь в «Триумфальной арке» — это бегство. Но это не совсем так. Это, скорее, наркоз. Местная анестезия. Равик — хирург, он знает: иногда боль нельзя убрать совсем. Можно только приглушить. На время. До следующего приступа.
Герои Ремарка пьют не потому, что слабы. Они пьют потому, что сильны — но и у силы есть предел. Они пьют, потому что помнят то, что нельзя помнить. Потому что видят то, что другие отказываются замечать. Потому что любить женщину, которая обречена, и мстить врагу, который неуловим, и оперировать больных, зная, что завтра — война, — всё это требует такого количества душевных сил, что без кальвадоса, без арманьяка, без ледяного розового анжу просто не вытянуть.
Алко-карта «Триумфальной арки» — это не барное меню. Это карта боли. И каждый напиток в ней — веха на пути, который ведет от иллюзии к осознанию, от надежды к отчаянью, от любви к потере.
Читайте также: 10 великих книг: подборка о нас с пугающей точностью