По полю у деревни Чемоданово, Юхновский район, Калужская область, движется машина, которой год назад не существовало. Стальной короб на колёсах обхватывает ряд кустов, встряхивает их и ссыпает чёрные ягоды в бункер. Это первый в России ягодоуборочный комбайн — его собрали на заказ умельцы из Ставропольского края. Заказчик — фермер Бабкен Испирян, владелец трёхсот гектаров чёрной смородины, крупнейшей плантации в стране. Компании, поставляющие ягоду пищевой промышленности, приезжают сюда сами, по раздолбанной щебёнке, и чуть ли не дерутся за урожай. Потому что дефицит.
Дефицит смородины в России — это как дефицит снега в Якутии. Абсурд, который требует объяснения.
Само слово «смородина» происходит от праславянского «смородъ» — того же корня, что «смрад» и «смердеть». Только в древнерусском языке «смородъ» не означал вонь. Он означал сильный запах — любой, резкий, заполняющий пространство. Немцы, не разбираясь в оттенках, назвали растение Stinkbaum — «вонючее дерево». Но русские монахи в X веке пересаживали именно это «вонючее дерево» из леса за монастырские стены — в Новгороде, Пскове, молодой Москве. Археологи находят семена чёрной смородины (Ribes nigrum) в новгородских культурных слоях всех веков, начиная с древнейшего, десятого. Историк Николай Карамзин свидетельствовал, что берега реки Москвы в эпоху княжеской Руси утопали в зарослях смородины — и реку тогда называли Смородиновкой. А в славянской мифологии река Смородина — это граница между миром живых и миром мёртвых. Калинов мост, Змей-Горыныч, Баба-Яга — все они живут на берегу реки, названной в честь запаха ягодного куста.
Куст этот невысок — полтора метра, редко два. Листья пятилопастные, с желёзками на нижней стороне, из которых при каждом прикосновении выделяется эфирное масло — тот самый «смородъ», от которого воздух вокруг дачной грядки густеет июльским вечером. Ягоды — круглые, чёрные, с матовым налётом, до полутора сантиметров в диаметре. Мякоть тёмно-фиолетовая, с множеством мелких семян. Вкус — кисло-сладкий, с терпкостью, которая отличает дикую ягоду от сахарной клубники.
В XVII веке немецкий учёный Адам Олеарий, проехавший Россию от Новгорода до Астрахани, записал в путевом дневнике: воевода подарил послам «большие толстые пряники, а также сухое варенье из смородины и других ягод». Секретарь австрийского посольства Адольф Лизек, посетивший Москву в 1675 году, был поражён: «Смородины, вишен, яблок и слив родится множество, отменной доброты и необыкновенной величины». Смородина была тем, чем для француза — виноград: вещью настолько привычной, что о ней не думали. Она просто была.
То, что Россия считала само собой разумеющимся, оказалось чудом, которое не смог повторить ни один другой континент.
В 100 граммах чёрной смородины содержится 200 миллиграммов витамина С — в четыре раза больше, чем в лимоне, в три раза больше, чем в апельсине, в двадцать раз больше, чем в яблоке. Для суточной нормы взрослого человека достаточно пятидесяти граммов — горсти ягод. Об этом знали задолго до того, как витамин С получил название. Об этом не знали в Америке — и это незнание изменило вкусовую карту целого континента.
В 1911 году федеральное правительство США запретило выращивание, продажу и перевозку всех растений рода Ribes — чёрной, красной смородины и крыжовника. Причина: лесопромышленники обнаружили, что кусты смородины служат промежуточным хозяином грибка Cronartium ribicola, вызывающего пузырчатую ржавчину белой сосны. Веймутова сосна (Pinus strobus) была основой американской лесной индустрии. Грибку для завершения жизненного цикла нужны оба хозяина — сосна и смородина. Лесные бароны потребовали уничтожить смородину. Правительство согласилось. Бойцы Гражданского корпуса охраны природы выкорчёвывали кусты и опрыскивали их химикатами по всей территории Соединённых Штатов.
Запрет продержался формально до 1966 года, когда появились устойчивые сорта. Но штаты годами не снимали свои локальные ограничения. В Нью-Йорке — главном производителе смородины до запрета — выращивание оставалось незаконным до 2003 года, когда фермер из долины Гудзона Грег Куинн убедил законодателей отменить запрет, опираясь на исследования Корнеллского университета. К тому моменту целые поколения американцев выросли, не зная вкуса ягоды. Профессор Корнелла Марвин Приттс оценил: менее 0,1% американцев когда-либо пробовали чёрную смородину.
Последствия запрета оказались лингвистическими. Когда в начале XX века формировались вкусы массовой кондитерской промышленности, европейцы закрепили за фиолетовым цветом вкус чёрной смородины — от конфет до газировки. Американцы, лишённые смородины, закрепили за тем же цветом вкус винограда сорта «Конкорд». Разница осталась навсегда. Сегодня, если вы купите фиолетовую конфету Skittles в Лондоне — она будет со вкусом смородины. В Нью-Йорке — со вкусом винограда. Одна ягода, запрещённая одним законом, расколола вкусовую карту мира надвое.
В Европе смородина не просто выжила — она стала стратегическим ресурсом. В 1939 году немецкие подводные лодки перерезали морские пути, по которым в Британию поступали цитрусовые — главный источник витамина С для населения. Биохимик Вернон Чарли из Бристольского университета ещё в 1933 году разработал сироп из чёрной смородины с рекордным содержанием аскорбиновой кислоты и назвал его Ribena — от латинского Ribes nigrum. В декабре 1941 года британское правительство запустило «Витаминную программу помощи»: бесплатный смородиновый сироп и рыбий жир для каждого ребёнка младше двух лет. Площади под смородиной были резко увеличены. По сути, Британия использовала ягоду как оружие — против цинги, которая угрожала целому поколению. Сегодня 90% всего урожая чёрной смородины в Великобритании — около десяти тысяч тонн ежегодно — уходит на производство Ribena, которой владеет японская корпорация Suntory, купившая бренд у GlaxoSmithKline за 1,35 миллиарда фунтов.
Европа производит 99% мирового урожая чёрной смородины. Россия в эту статистику почти не попадает — по крайней мере, как промышленный производитель.
В Советском Союзе чёрная смородина была основной ягодной культурой и занимала более 45 тысяч гектаров промышленных и частных садов. Селекционер Михаил Лисавенко начал работу на Алтае в 1933 году — скрещивая дикие сибирские и дальневосточные виды с европейскими культурными сортами. К концу советской эпохи НИИСС его имени вывел 73 сорта, из которых 18 районировали по всему Союзу. Алтайские сорта стали основой для создания ещё более двухсот сортов в других институтах. Общий сортимент страны превысил 450 наименований. Советская селекция смородины была, без преувеличения, лучшей в мире.
А потом всё рухнуло. Совхозные ягодные сады превратились в пустоши. Промышленная переработка переключилась на импорт. К началу 2020-х годов, по оценке отраслевых экспертов, до 90% ягоды для промышленной переработки — морсы, йогурты, детское питание, джемы — поступало в Россию в замороженном виде из Польши. Смородина для российского морса выращивалась польскими фермерами. Мультиварка, из которой лился аромат бабушкиного варенья, внутри содержала ягоду, собранную под Лодзью.
Парадокс: страна, создавшая 450 сортов смородины, не может вырастить её в промышленных объёмах. Вся собранная в России смородина — по-прежнему в основном с дач и приусадебных участков, из тех самых «хозяйств населения», которые не отправляют ягоду ни в сеть, ни на завод. «Почему чёрной смородины нет в магазинах?» — этот вопрос Бабкен Испирян из Чемоданово слышит постоянно. Ответ прост и жесток: торговым сетям нужна ягода, которую можно продавать круглый год. Клубнику и голубику круглогодично выращивают в теплицах и импортируют из южных стран. Смородине нужно поле, а не теплица, и она даёт урожай один раз в год. Сетям это неинтересно. Агрохолдингам — тоже: весь рынок чёрной смородины в России, включая импорт, оценивается в несколько миллиардов рублей. Для гигантов, ворочающих десятками миллиардов на зерне и масле, — мелочь.
А для фермера в деревне Чемоданово — жизнь. Испирян зарегистрировал хозяйство в 2015 году. Начинал на маленьком поле, где всё делалось вручную. Рабочих рук катастрофически не хватало. Он дошёл до трёхсот гектаров и понял: без механизации дальше — никуда. Ягодоуборочных комбайнов в России не производили. Вообще. Импортные — финские, польские — стоили как маленький самолёт. Испирян заказал машину ставропольским инженерам. Получил первый экземпляр. Работает.
Его ягода уходит переработчикам в Нижегородскую область — туда, где из неё делают начинку для йогуртов и мороженого, которые раньше готовили из польского сырья. Спрос превышает предложение. В Калужской области по его примеру уже заложили ещё одну крупную плантацию. Россельхозбанк прогнозирует рост промышленного производства смородины к 2030 году в 5,4 раза — с 900 до 4900 тонн. Это много для отрасли, которая начинала с нуля. И ничтожно мало для страны, где смородина растёт в каждом втором дворе.
Москва-река давно не Смородиновка. Берега заросли бетоном, а не ягодными кустами. Но в июле, если вы окажетесь на любой подмосковной даче, достаточно провести рукой по листу чёрной смородины, чтобы почувствовать тот самый «смородъ» — запах, ради которого монахи тысячу лет назад пересаживали дикий куст из леса за ограду. Запах, который невозможно синтезировать, невозможно импортировать и невозможно запретить — хотя американцы пытались. Запах, из которого выросло название ягоды, название реки и название мифа.
Ягодоуборочный комбайн в Чемоданове пахнет иначе — соляркой и нагретым металлом. Но когда бункер полон, и чёрная масса оседает под собственным весом, из неё поднимается тот же запах. Смородъ. Сильный. Ни с чем не перепутаешь.
📌 Друзья, помогите нам собрать средства на работу этом месяце. Мы не размещаем рекламу в своих статьях и существуем только благодаря вашей поддержке. Каждый донат — это новая статья о замечательных растениях с каждого уголка планеты!