Кот Василий прыгнул на подоконник и уставился в темнеющий двор: туда, где у скамейки топтался незнакомый мужчина. Хвост медленно двигался из стороны в сторону, как маятник.
Анна заметила его в окно, когда ставила на плиту чайник. Замерла секунду. Узнала посадку плеч: чуть сутулую, привычно знакомую, и чайник едва не упал на пол.
«Постарел», - подумала она спокойнее, чем ожидала от себя.
Он стоял, не решаясь войти. Поднял голову, увидел её в окне и чуть опустил плечи. Неловко, почти как мальчишка, которого застали за чем-то неловким. Анна отвернулась и поставила на плиту второй чайник. Потом подумала и достала из шкафа нормальные кружки, а не те, что попроще.
Почему, сама не знала. Рука сама потянулась.
- Понимаешь, я всё хорошенько обдумал, - говорил Анатолий, сидя на кухне. Руки держал на столе, как на переговорах. - Дожили до такого возраста. Столько всего было, но обиды - они в прошлом. Зачем их ворошить. Давай просто будем рядом.
- Рядом, - повторила она, будто пробовала слово на вкус.
- Ну да. Квартира у тебя большая, дети говорили - дача ещё есть за городом. Я б помогал: огород, забор поправить, по хозяйству мало ли...
Вот оно.
Анна медленно взяла кружку обеими руками.
- Анатолий. Ты сейчас предлагаешь мне сторожа с пропиской или мужа?
Он поморщился:
- Ну зачем так. Мы с тобой не чужие люди.
- Именно чужие. Ты сам так решил - двадцать лет назад. При мне сказал, я хорошо запомнила.
За окном Василий негромко мяукнул - будто поставил точку в этой фразе.
Они поженились, когда ей было двадцать четыре, ему двадцать восемь. Оба были молоды, оба были уверены, что знают, как надо жить. Леша родился через год: крикливый, рыжеватый, весь в отца. Маша появилась через три года, тихая и наблюдательная, с такими серьёзными глазами, что педиатр однажды пошутил:
- Эта девочка вас ещё всему научит.
Анатолий тогда много работал: стройка, объекты, командировки. Аня не жаловалась. Она умела ждать и умела справляться. Дом держала, детей растила, ужин всегда был на плите. Считала, что так и должно быть: пока он там, она здесь, и оба знают, ради чего. Главное, когда Толечка вернется, чтобы видел: детки накормлены и ухожены, дома порядок. Жена ждет не дождется его возвращения. В доме полная чаша, любовь и покой.
Не помогло. Ушёл.
- Я встретил другую женщину, - сказал он тогда, глядя в сторону, на угол шкафа. - Без любви жить неправильно, Аня. Прости.
- А как же мы? Как дети? А я? Я же люблю тебя.
- Живите, как раньше, только без меня. Жилье и так твое: не надо скитаться по съемным углам. А деньги… буду в меру помогать. Да и ты с руками. Не пропадешь. Прости, но не могу я жить без любви. Тошно мне здесь. Нет моченьки терпеть.
И ушёл.
О том, что у неё тоже была любовь к нему, к их жизни, к этому дому - он не спросил.
Лёше было тринадцать. Маше - десять.
Дети переживали по-разному. Лёша закрылся, стал резким, на любой вопрос отвечал односложно. Маша по ночам приходила к маме в постель и молчала. Просто лежала рядом и дышала. Аня обнимала её и не плакала, потому что нельзя было плакать при детях.
Ночью в подушку, тихо, чтобы никто не слышал. Или когда одна и знала, что никто не услышит рыдала в голос.
- Стыд-то какой! Брошенка.
Тогда твёрдо решила: не говорить плохого об отце, не ставить детей перед выбором, не тащить их в середину чужого взрослого горя. Они и так хлебнули вполне. Лешка волчонком смотрит из-подо лба. А Машка молчит по вечерам. Замкнулась.
Держалась.
Подруги звали на вечеринки, сватали знакомых мужчин:
- Анька, хороший человек, разведённый, не пьёт.
Вторая:
- Знакомься, Максим. 5 лет уже без жены. Не успели деток завести. На других женщин не смотрит. Вот только тебя увидел слегка оживился. И дети ему будут не помеха: своих-то нет.
Анна отказывалась и отшучивалась. Да и разве сможет кто-то другой заменить детям родного отца. Так тогда считала. Была еще одна причина. Не потому что не хотела. Просто ждала. Сама в этом не признаваясь даже себе. Надеялась, что бывший одумается и вернётся.
Через пять лет узнала: расстался с той женщиной. Снимает однокомнатную квартиру и пока один.
Анна тогда купила новое платье: синее в большой белый горошек. Модное тогда было. Хорошего покроя и стала ухаживать за собой тщательнее. Записалась на скандинавскую ходьбу. Сделала стрижку. Подруги решили, что она устроила личную жизнь, и она не разубеждала. Пусть думают.
Анатолий так и не позвонил.
Потом стало известно: сошёлся с другой женщиной: Ириной, тихой, незаметной. На свадьбе у Лёши сидел с ней рядом. Обнимал и заглядывал ей в глаза. Аньки словно и не существовало для него.
Лишь здоровался с Аней вежливо, как с дальней родственницей. Как будто и не было четырнадцати лет семейной жизни. Ушел и вычеркнул из памяти.
Аня тогда надела самое лучшее васильковое платье: он и в молодости говорил. что в таком цвете она неотразима. И улыбалась весь вечер, так хотела ему снова понравится. Хотя и Ирина рядом с ним.
Потом убрала платье в шкаф. Взяла на работе дополнительные смены. Купила небольшую дачу за городом: шесть соток, старый домик, яблони в дальнем углу. Стала ездить туда каждые выходные, копалась в земле, сажала помидоры и циннии, пила чай на веранде. Земля как Аня любит заботу и ласку. Дача расцвела и Аня вместе с ней. Это оказалось неожиданно хорошо.
А той же осенью подобрала у подъезда рыжего кота: худого, с порванным ухом и полностью бесстрашным взглядом. Назвала Василием. Без особых причин. Просто показалось, что это имя ему больше всего подходит.
Жизнь как-то сложилась сама. Правда, уже без Анатолия.
За неделю до прихода Анатолия заявился Лёша.
Пришёл в воскресенье, когда Аня пекла пирог с яблоками: теми самыми, с дачи. Сын зашёл, понюхал воздух, сел за стол и долго мял в руках телефон, перед тем как заговорить.
- Мам, ты это... отец хочет поговорить с тобой.
- Ясно, - сказала она, не отрываясь от яблок. - Двадцать лет прошло. Какие могут быть разговоры.
- Ну ты же понимаешь, он уже в возрасте, здоровье не то... И нам с Машкой было бы спокойнее, если бы вы как-то...
- Как-то - это как?
Лёша крутанул телефон на столе.
- Ну, жили бы вместе, поддерживали друг друга. Дело к старости идёт. Не молодеете ведь. А он все-таки отец нам.
Аня отложила нож, вытерла руки и посмотрела на сына. Тридцать четвертый год пошел, плечи широкие, взгляд серьёзный и при этом сейчас в нём что-то осталось от того тринадцатилетнего мальчика, который закрылся и молчал.
- Лёш. Вы с Машей взрослые. Я рада, что думаете об отце. Но я тут ни при чём.
- Ну как ни при чём...
- Вот так. Ни при чём. Он свой выбор сделал двадцаать лет назад. Теперь моя очередь. Пирог будешь?
Вечером позвонила Маша. Голос мягкий, осторожный: она всегда умела заходить с правильного угла. (Прав был все-таки тот детский педиатр).
- Мам, я просто хочу, чтобы ты его выслушала. Просто выслушала. А нам все-таки отец. Ты не руби с плеча. Одна тоже всю жизнь. Кому ты будешь нужна на старости. А так и нам спокойнее: досмотрите друг дружку. Он не молодеет, и если что случится…
- Ничего не случится, Маша, со мной. За двадцать лет без него не случилось и дальше тоже все пойдет по накатанной..
- Ты не знаешь.
- Маш, я тебя люблю. Но это мои дела, хорошо?
После разговора с детьми Аня долго сидела у окна. Не потому что расстроилась, просто думала. Они хотят как лучше, она понимает. Хотят, чтобы родители были рядом и никто ни за кого не переживал. Это по-человечески. Но они не знают, не могут знать, сколько ночей она ждала. Сколько раз набирала его номер и не нажимала вызов. Как выучила наизусть скрип этой лестницы в надежде, что однажды это его шаги.
Они не знают, потому что она не рассказывала.
И правильно делала. Да и обидно как.
- Леша говорил, что ты на пенсию в следующем году, - сказала она, возвращаясь мыслями на кухню, к Анатолию с кружкой.
- Да, выхожу. - Он кивнул, будто это всё объясняло. - По вредности. Пришлось же сменить работу.
- И как давно ты один?
Пауза.
- С Ириной мы разошлись весной. Она к дочери переехала, в другой город.
- Понятно. - Аня погладила Василия, который пристроился у неё на коленях. - А до этого ты почему не приходил?
- Ну... всё как-то не складывалось.
- Двадцать лет не складывалось.
- Аня...
- Нет, я не упрекаю. Правда. Просто хочу понять логику. Пока была Ирина - не складывалось. Как только один остался - сложилось. Всё верно?
Он отвёл взгляд. Это старое его движение - отвернуться, когда нечего ответить, она помнила хорошо.
- Ты помнишь, что сказал мне тогда, когда приходил за рыбацкими снастями? - спросила тихо. - Лет через пять после ухода.
- Смутно.
- Ты сказал: мы с тобой теперь посторонние люди. Что у нас есть общие дети, потом будут внуки, и всё. - Посмотрела ему в глаза. - Я тогда не согласилась. Внутри - не согласилась, хотя промолчала. Долго не соглашалась. А потом поняла, что ты был совершенно прав.
- Аня, ну люди меняются...
- Меняются. - Она кивнула. - Я тоже изменилась. Я теперь с тобой согласна.
...
Он сидел ещё минут двадцать.
Говорил о детях: какие выросли хорошие. О внуках, которые вот-вот пойдут. О том, что квартира тут просторная, и вдвоём было бы легче управляться. О даче, что мог бы помочь с забором, с погребом, огород разбить нормально.
Аня слушала и понимала: он не лжёт. Он искренне не видит ничего неловкого в этом разговоре. Он правда думает, что предлагает разумное и удобное решение для обоих. Что прошлое быльём поросло и незачем его поднимать. Что она должна быть рада.
Когда-то она бы и правда обрадовалась.
Это было страшнее всего остального: понять, насколько по-разному они смотрят на одни и те же двадцать лет.
- Анатолий, - сказала она наконец. - Ты когда уходил, говорил, что без любви жить неправильно. Помнишь?
- Помню.
- Ты сейчас её чувствуешь? Ко мне?
Долгая тишина. За окном прошла машина, мазнула светом по стене, и снова стало темно.
- Я не знаю, - сказал он. Тихо, почти честно. - Может, это и есть по-другому, не как в молодости. Может, просто устал.
- Вот именно, - сказала она мягко. - Устал. А я это удобство. Знакомое, проверенное, своё.
Он не возразил. Это и был ответ.
Анатолий ушёл, когда за окном совсем стемнело.
Аня не провожала его до двери: осталась сидеть в кресле у торшера. Слышала, как он надевает ботинки в прихожей, как щёлкнул замок, как затихли шаги на лестнице.
Потом тишина.
Она ждала боли. Той старой, знакомой, которая когда-то жила в груди постоянно, как занозa, - ноющей, привычной. Но боли не было. Было что-то другое: усталость после долгой дороги, когда садишься и понимаешь: дошла. Куда надо было - дошла.
Телефон она не включала. Знала: сейчас позвонит Маша, потом Лёша, и начнётся.
- Мама, ну как ты могла, мама, он же немолодой, мама, подумай о нас. Пусть подождут до утра. Она им объяснит. Они поймут. Не сразу, но поймут.
Василий запрыгнул на колени, потоптался и свернулся клубком. Замурчал. Мария опустила руку ему на спину: тёплый, живой, настоящий.
За окном октябрь гнал по двору первые листья.
Она думала о том, что завтра надо бы позвонить подруге Тане. Та давно зовёт в поход выходного дня, куда-то в сторону Звенигорода, с термосом и бутербродами. Думала о даче, где яблони уже отдали своё и стоят теперь тихие, без листьев, ждут зимы. Думала о Машиной дочке, маленькой Полинке, которая в прошлый раз протянула ей рисунок. Кривой домик, рядом рыжее пятно с ушами:
- Это ты и Васька, баба Аня.
Вот, собственно, и была вся жизнь.
Не та, которую она когда-то планировала. Не та, в которой ждёшь его шагов на лестнице и держишь наготове правильные слова. Другая. Своя, медленно и честно построенная из того, что было.
Анатолий пришёл слишком поздно. Не потому что она не простила, а потому что у неё больше не было той пустоты, которую он мог бы заполнить. Пустота давно заросла - яблонями, котом, Полинкиными рисунками, утренним чаем на веранде и скандинавскими палками в углу прихожей.
Он искал удобства. Она понимала и не осуждала: люди в определённом возрасте боятся одиночества, это обычное дело. Но утешать его не входило в её планы. Она ему не санаторий.
Торшер горел тепло и ровно. Василий мурчал. За окном шуршали листья.
И этого, как ни странно, было ее женское счастье.
- А вы бы смогли простить и принять обратно бывшего мужа через 20 лет?