Десять минут девятого
Марина стояла у окна и считала секунды. Игорь должен был написать в восемь. Было десять минут девятого.
Стекло холодило лоб. Во дворе мальчишка гонял мяч о стену гаража, и глухой стук бил в виски, как метроном. Она посмотрела на телефон. Пусто.
За спиной звякнула ложка о чашку.
– Тебе налить? – спросил Андрей из кухни.
– Нет, – ответила, не оборачиваясь.
Потом подумала и добавила:
– Спасибо.
Андрей пил чай по вечерам всегда одинаково. Кипяток, два пакетика, ложка варенья. Пятнадцать лет Марина слушала этот звон. Раньше он казался ей уютным, потом привычным, потом раздражающим. Сейчас она его просто не слышала.
Телефон звякнул. Она вздрогнула так, что чуть не уронила.
– Извини, заседание. Завтра в нашем кафе в 13:00. Очень скучаю.
Марина выдохнула. Прижала ладонь к стеклу. И засмеялась тихо, одними губами.
– Что там? – спросил Андрей.
– Надя пишет. Ну, ты знаешь.
Она уже привыкла врать. Первые три раза было страшно. Потом как-то само собой.
Игорь появился в отделе три месяца назад. Новый начальник, из Москвы, сорок два года, разведён. Это она узнала в первый же день, на корпоративном знакомстве, когда он стоял у кофемашины и говорил про себя так спокойно, будто про погоду.
– А вы, Марина, сколько у нас работаете?
– Двенадцать лет.
– Двенадцать, – повторил он. И посмотрел. Просто посмотрел, но так, что у неё покраснели уши.
Потом заходил в её кабинет. Задавал вопросы про отчёты, про сводные таблицы, про какие-то пустяки. Слушал внимательно, будто она единственный человек в офисе. Ловила себя на том, что с утра выбирает блузку, красит губы, смотрится в зеркало на лифтовой площадке.
Первый кофе. Потом обед. Потом вечер в маленьком кафе у метро. Он рассказывал про Петербург, про Венецию, про книгу, которую читает. Слушала и думала: когда Андрей в последний раз читал книгу? Он читал инструкции к приборам и сводки по работе.
– У тебя красивая шея, – сказал Игорь в один из вечеров.
Не нашлась, что ответить.
– Никто тебе об этом не говорит?
– Нет, – сказала Марина. И покраснела как девчонка.
Домой пришла в половине одиннадцатого. Соня уже спала. Андрей сидел у телевизора, в руках пульт, на столе остывший чай.
– Ты поздно.
– Задержались на работе.
– Я разогрел тебе котлеты.
Посмотрела на него. На его домашние штаны, на лысину, которая уже обозначилась на макушке, на измученный взгляд. И ей стало тошно. От него. От котлет. От того, что он разогрел.
– Я поела.
– А. Ну хорошо.
Он не обиделся. Никогда не обижался.
Утром Игорь написал первым.
– Думаю о тебе.
Три слова. Она перечитала их семь раз.
В зеркале в ванной на неё смотрела другая женщина. У неё блестели глаза. Она улыбалась без причины. Она была жива.
– Мам, ты моё платье видела? – крикнула Соня из своей комнаты.
– В шкафу, на второй полке.
– Нет там!
– Ищи внимательней!
Раньше она бы пошла и нашла. Сегодня ей было лень.
На кухне Андрей мыл посуду. В его руках тарелки звякали осторожно, как обычно
– Марин, я, кажется, записался к врачу на среду, – сказал он, не оборачиваясь. – На два часа.
– Хорошо.
– Отвезёшь?
– Посмотрю по работе. Может, не получится.
Он помолчал.
– Ну ладно. Я сам.
Вышла в коридор и чуть не разрыдалась. От злости. Почему он такой? Почему он не настаивает, не кричит, не требует? Другой муж давно бы заметил. Другой муж устроил бы скандал.
А этот просто мыл посуду.
С Игорем они встречались по вторникам и четвергам. Иногда в субботу, когда она говорила, что едет к маме. Мама жила в соседнем городе, и это было удобно. Её квартира, маленькая двушка, которую мама сдавала, стояла пустой. Марина взяла ключи под предлогом «проверить».
В этой квартире пахло пылью и старыми обоями. Но на кровати были свежие простыни, которые Марина сама привезла и спрятала в шкаф.
– Ты будешь со мной? – спросил Игорь однажды, когда они лежали в этой чужой тишине. – По-настоящему?
– Что в твоем понимании по-настоящему?
– Уйдёшь от него.
Она закрыла глаза.
– У меня Соня.
– Сонины ровесницы переживают разрыв у родителей лучше, чем ложь в семье.
Он говорил так: будто знал. Будто уже проходил.
– А ты? – спросила она. – Ты готов?
– Я свободен. Полностью.
Провёл пальцами по её ключице. У него были длинные, красивые пальцы. На безымянном пальце правой руки белела тонкая полоска, будто когда-то давно было кольцо. Она хотела спросить. Но не спросила.
В среду Андрей уехал к врачу. Вернулся к ужину, молчаливый. Сел за стол, долго размешивал сахар в чае.
– Ну что там? – спросила Марина.
– Нормально. Сказали, надо анализы пересдать.
– Какие анализы?
– Да обычные. Кровь, то-сё.
Он не смотрел ей в глаза. Но она и не присматривалась.
– Ладно. Я на работу с утра раньше уеду. Отчёт горит.
– Марин.
– Что?
Он поднял на неё взгляд. В его глазах было что-то такое, чего она давно не видела. Не упрёк. Не обида. А какая-то странная, внимательная нежность.
– Ты красивое платье сегодня надела.
Она опустила глаза. На ней было синее платье, которое Игорь хвалил.
– Старое оно.
– Тебе идёт.
Ночью она лежала и слушала, как он дышит. Спокойно, ровно, как обычно. И ей было стыдно. А потом злость поднималась снова. И за этой злостью было легче.
В пятницу Игорь сказал:
– Приезжай ко мне в субботу. Я хочу, чтобы ты посмотрела, как я живу. И если всё хорошо, то к понедельнику будешь думать, как сказать Андрею.
– Так быстро?
– Марина. Я не мальчик. Я не хочу ждать годами.
Кивнула.
Всю субботу утром она собирала сумку. Две блузки, смена белья, косметичка. Руки не слушались. Положила, вытащила, положила снова.
– Куда ты? – спросила Соня из дверей.
– К бабушке. На два дня.
– Одна?
– Одна.
– А папа?
– Папа работает. Ты с ним, хорошо?
Соня пожала плечами. Ушла к себе.
Андрей в это время был в гараже. Когда Марина спустилась с сумкой, он стоял у машины, вытирал руки тряпкой.
– Отвезти тебя на вокзал?
– Не надо. Я на такси.
Он кивнул. Потом сказал:
– Марин.
– Что?
– Ты там... осторожней.
Она посмотрела на него. У него было странное лицо. Уставшее и какое-то светлое одновременно.
– В смысле?
– Ну так. Береги себя.
Она села в такси и почему-то расплакалась.
Игорь жил в новом доме, на пятнадцатом этаже, с видом на реку. В квартире было светло и пусто. Мало мебели, большой диван, книжные полки. На кухне белый стол и две табуретки.
– Я сам готовлю, – сказал он. – Ненавижу, когда приходят уборщицы.
Обошла квартиру. В спальне стояла широкая кровать, застеленная серым покрывалом. На тумбочке лежали часы и очки. Марина взяла часы в руки, улыбнулась. Его часы. Скоро, может быть, она будет просыпаться рядом и видеть их каждое утро.
Она открыла верхний ящик тумбочки, чтобы положить туда свои серьги, которые сняла.
И замерла.
В ящике лежала фотография. Игорь, совсем другая женщина, и двое мальчишек, лет пяти и семи. Все четверо улыбались. Лето, море, мальчики в одинаковых панамках.
Взяла фото. На обороте была надпись округлым почерком: «Нам пять и семь. Папа с нами. Сочи.»
Фотография была свежая. Не старше прошлого лета.
Марина положила её обратно. Задвинула ящик. Села на край кровати.
– Ты что там, заснула? – крикнул Игорь из кухни.
– Иду.
Игорь стоял у плиты, в фартуке, помешивал что-то в сковородке.
– Присядь, через пять минут будет готово.
– Игорь.
– Ммм?
– Ты правда разведен?
Он замер на секунду. Потом повернулся, улыбнулся своей спокойной улыбкой.
– Почему ты спрашиваешь?
– Просто.
– Ну конечно, разведен. Ты же знаешь.
– А дети?
Ложка в его руке дрогнула.
– Какие дети, Марин?
Она достала из спальни фотографию. Показала.
Он посмотрел. Вздохнул. Поставил сковородку на холодную конфорку.
– Слушай. Это сложно.
– Насколько сложно?
– Мы с Аней разъехались. Формально еще женаты, потому что квартира, документы, машина. Но это только бумажки. По правде я один уже полтора года.
– Полтора года, – повторила она.
– Да.
– А фотография свежая.
– Мы иногда видимся из-за детей. Это обычное дело.
– А кольцо?
– Какое кольцо?
Марина кивнула на его правую руку. На безымянный палец, где белела полоска.
– Ты на днях снял.
Он помолчал.
– Марина, ну послушай. Это формальность. Я от неё ушёл. Я тебе честно говорю.
– Когда ты от неё ушёл?
– Я же сказал. Полтора года назад.
– В пятницу ты сказал, что свободен полностью.
– Я и свободен.
– Нет.
Поставила сумку у двери. Он стоял у плиты, и вдруг она увидела, каким он может быть. Растерянным. Просчитывающим. Обычным.
– Марина, не сходи с ума. Сядь, поешь, поговорим.
– Я уезжаю.
– Куда?
– Домой.
– Из-за какой-то дурацкой фотографии?
Она взяла сумку.
– Игорь. Ты сказал мне, что я красивая. Это правда?
– Конечно правда.
– А своей жене ты тоже это говоришь?
Промолчал. Вышла и тихо закрыла за собой дверь. В лифте её трясло. В такси смотрела в окно и не видела ничего. Домой она вернулась в восемь вечера. Не хотелось видеть мужа и дочь. Надо было все переосмыслить. Ключ в двери повернулся тяжело, как чужой.
В прихожей пахло блинчиками. Её любимыми, с творогом.
Андрей сидел на кухне. Перед ним на тарелке лежала стопка блинчиков, аккуратно свёрнутых. Он поднял голову.
– Пришла.
– Пришла.
Она стояла в дверях с сумкой. Он не спросил, почему она вернулась раньше. Он встал, подошёл, взял у неё сумку и поставил на пол.
– Ты ел?
– Тебя ждал.
– Меня?
– Ну да.
Соня вышла из комнаты, посмотрела на них и, кажется, что-то поняла по-своему. Молча ушла обратно.
Марина села за стол. Андрей налил ей чай. Два пакетика, ложка варенья.
– Андрей.
– Что?
– Ты в среду к какому врачу ездил?
Он не ответил сразу. Потом сказал:
– К онкологу.
Чашка в её руке дрогнула.
– Что?
– Ничего пока не ясно. Надо анализы пересдать.
– И ты молчал?
– А что говорить? Пока ничего не известно.
Смотрела на мужа. На его лысину, на его глаза, полные усталости. На его руки, которыми пятнадцать лет мыл посуду, жалея ее. Гладил по голове, держал Соню, когда та родилась.
– Андрей.
– Что, Мариш?
– Ты... ты знал?
Муж посмотрел на неё.
– Что ты хочешь спросить?
– Про Игоря.
Он опустил глаза. Провёл ладонью по скатерти.
– Знал.
– Давно?
– С октября, наверное.
Октябрь. Три месяца назад. Почти с самого начала.
– Почему ты молчал?
– А что я должен был сказать?
– Ну... не знаю. Накричать. Ударить. Выгнать меня.
Он улыбнулся. Грустно.
– Марин. Я тебя не держал и не держу. Если ты хочешь уйти, уходи. Ты же взрослая. А мне не до этого: кто знает сколько отпущено.
– Но ты ничего не делал!
– Я блинчики пёк.
Она заплакала. Громко, некрасиво, как в детстве.
Он встал, обнял её сзади. Не гладил, не говорил ничего, просто стоял.
– Я разве не заслужила, чтобы ты меня выгнал, – шептала она. – Я глупая. Я такая глупая.
.
– Бывает.
– Ты меня ненавидишь?
– Нет.
– А что ты чувствуешь?
Он долго молчал.
– Мариш. У меня, может быть, осталось немного времени. А может, много. Не знаю. И я подумал. Если ты хочешь уйти, уходи сейчас. Тогда я тебе не буду обузой. А если останешься, то останься.
Она плакала и не могла остановиться.
– Я останусь.
– Из-за диагноза?
– Нет. Не знаю.
Он снова сел рядом. Подвинул к ней тарелку с блинчиками.
– Ты ела сегодня?
– Нет.
– Поешь.
Взяла блинчик. Он был ещё тёплый.
– Андрей.
– Что?
– А если бы анализы были хорошие. Ты бы мне тоже сказал про октябрь?
Он посмотрел в окно. Во дворе мальчишка уже не гонял мяч, было темно.
– Нет. Наверное, нет.
– Почему сейчас?
– Потому что врать больше времени нет.
Положила блинчик. Встала. Обошла стол. Села к нему на колени, как не садилась лет десять. Уткнулась лбом в его плечо.
От него пахло стиральным порошком и немного блинчиками.
– Я никуда не уйду.
– Хорошо.
– Ты мне веришь?
Муж погладил её по голове.
– Я тебе всегда верил, Мариш. Это же ты себе не верила.
Она закрыла глаза.
На кухне тикали старые настенные часы. Десять минут девятого.
Телефон в её кармане был выключен. Она сама не помнила, когда его выключила. Может, ещё в такси. Может, раньше.
Анализы пришли через неделю. Диагноз подтвердился, но врач сказал, что шансы есть, и большие. Нужна операция, потом лечение. Год, может, полтора.
Марина взяла отпуск за свой счёт. Отвезла заявление в отдел. Игорь сидел в кабинете, что-то писал. Поднял голову.
– Марина, зайди на минутку.
Она зашла. Положила заявление на стол.
– Ты это серьёзно?
– Да.
– Ты же понимаешь, что это конец карьере?
– Понимаю.
– Из-за мужа?
– Из-за мужа.
Он хмыкнул. Откинулся в кресле.
– Знаешь, я думал, ты другая.
Впервые посмотрела на него. Спокойно. Так спокойно, как не умела ещё полгода назад.
– Я и сама думала, что я другая. Хорошо, что вовремя поняла.
Вечером, когда Андрей уснул после капельницы, сидела у кровати и смотрела, как он дышит. Ровно, спокойно, как обычно.
Пятнадцать лет она слушала это дыхание и не слышала. Пятнадцать лет он разогревал ей котлеты. Пятнадцать лет пил чай с двумя пакетиками и ложкой варенья.
В октябре он всё увидел. Все понял и не перестал печь ей блинчики.
Взяла его руку. Поднесла к губам.
На кухне тикали часы. Было десять минут девятого. Почему-то ей казалось, что теперь это время всегда будет значить что-то правильное.