Я лежала и считала. До станции двенадцать вёрст. Подводой — часа полтора, если дорога не раскисла. Фёдор выедет затемно, значит, часа в четыре, самое позднее — в пять. Поезд на район ходит один, утренний, в семь с чем-то. Если он уедет с девочкой, искать будет поздно.
Люда заснула около полуночи. Я слышала, как дыхание её выровнялось, стало лёгким, детским.
Встала я в четвёртом часу. За окном было черно, только у Савельевых через два двора мерцал огонёк — там корова должна была отелиться. Я оделась тихо, стараясь не скрипнуть половицей. Люда спала на боку, подтянув колени, узелок лежал рядом, и рука её лежала на нём сверху.
Я подбросила дрова, прикрыла заслонку. Печь загудела ровно, надёжно. Тепла хватит часа на три, не меньше.
Потом я села к столу и подумала: к кому идти?
К председателю — рано, и он не любит, когда приходят без повода. К участковому — далеко, он в Сосновке, за мостом, и пока дойдёшь, пока объяснишь — Фёдор уже будет на полдороге. К Марфе Егоровне — близко, но она скажет то же, что вчера: чужая семья, тёмный лес.
Оставалась Нина Васильевна.
***
Школа стояла на краю деревни, за клубом. Небольшая, бревенчатая, с крыльцом на три ступени и флагом над крышей, который давно выцвел до розового. Нина Васильевна жила при школе, в задней комнате: кровать, стол, этажерка с книгами, на стене — расписание и портрет Пушкина. Она приехала к нам четыре года назад из района, молодая, серьёзная, с тяжёлым портфелем и привычкой говорить ровно, без крика, но так, что дети слушали. Замуж не вышла, домой не уехала. Деревенские к ней привыкли и звали просто — Васильевна.
Я стукнула в окно задней комнаты. Раз, другой. За занавеской зашевелилось, потом откинулась щеколда.
— Кто?
— Это Аксинья. Впусти, Нина Васильевна. Дело срочное.
Она открыла в наброшенной кофте, с косой через плечо, сонная, но уже внимательная.
— Что случилось?
Я рассказала коротко.
Нина Васильевна слушала, не перебивая. Потом села на край кровати и потёрла лоб.
— Люда Серёгина?
— Она.
— Я давно замечала. Последние два месяца ходит через день. Приходит сонная, тихая, на переменах сидит одна. Раньше хоть задания делала, а теперь тетрадка пустая через раз. Я спрашивала — молчит. Один раз попросила остаться после уроков, поговорить. Она согласилась, а потом убежала, как только увидела Фёдора у забора.
— Значит, ты знала.
— Знала, что неладно. Но что именно — нет. Мать не приходит, на записки не отвечает. Я хотела сама зайти, да всё откладывала.
Она замолчала. Потом подняла голову и посмотрела на меня прямо.
— Аксинья, если мы сейчас ничего не сделаем, а потом выяснится, что ребёнка увезли неизвестно куда, спрашивать будут и с меня тоже. Я учитель. Я обязана знать, где мои ученики.
— Что делать?
— Сначала — в сельсовет. К Ивану Кузьмичу. Он не обрадуется, но без него Раиса потом перевернёт всё против тебя. Скажет — чужая баба украла ребёнка. А с сельсоветом — уже другой разговор.
— Люда у меня дома. Одна.
— Пусть пока спит. Когда пойдём — заберём и оставим у Марфы Егоровны. Марфа не откажет, а со стороны это выглядит правильно: девочка у пожилой уважаемой женщины.
Я поняла, зачем она так говорит. Потому что знала деревню лучше: одинокая бездетная баба, которая прячет чужого ребёнка, — это для Раисы готовое обвинение.
***
Девочка уже не спала — сидела на лавке одетая. Когда я вошла с Ниной Васильевной, она встала и прижалась к стене.
— Не бойся, — сказала я. — Это учительница твоя. Мы тебя никуда не отдадим. Побудешь у Марфы Егоровны, пока мы сходим по делу.
Люда кивнула.
Марфа Егоровна открыла сразу, будто и не ложилась. Увидела Люду, перевела взгляд на меня, на учительницу. Ничего не спросила. Только сказала:
— Заходите. Печь горячая, каша на столе.
Люда вошла и села на лавку у стены, как садятся дети, которые привыкли занимать как можно меньше места.
Марфа Егоровна поставила перед ней миску. Потом повернулась к нам и сказала тихо, у порога:
— Давно пора было. Я видела, как Раиска девчонку за руку тащила по улице на прошлой неделе.
***
В сельсовет мы пришли к семи. Иван Кузьмич Дорохов, секретарь, человек сухой, уже был на месте. Он сидел за столом, грел руки о стакан с кипятком и листал какую-то ведомость. Увидел нас — не удивился, но и не обрадовался.
— С утра пораньше. Что у вас?
Нина Васильевна заговорила первой. Она умела говорить так, как нужно для конторы: ровно и по делу. Девочка Серёгина, ученица третьего класса. Мать — Раиса Серёгина. Сожитель — Фёдор, фамилия неизвестна, появился весной, нездешний. Ребёнка собираются увезти к некой родственнице, адрес не установлен. Школа не уведомлена. Девочка пришла к соседке ночью с вещами, сообщила, что выезд назначен на раннее утро.
Иван Кузьмич слушал, не перебивая. Потом отпил из стакана, поставил его на ведомость и сказал:
— Мать у ребёнка есть?
— Есть.
— Ребёнок сирота?
— Нет.
— Тогда мать имеет право отправить дочь к родне. Закон ей не запрещает.
— Иван Кузьмич, — сказала Нина Васильевна, и голос у неё стал жёстче, — какая родня? Никто в деревне не знает ни имени этой тётки, ни адреса. Ребёнка везёт не мать, а мужчина, который здесь полгода и которого никто толком не знает. Выезд назначен затемно. Девочке велели никому не говорить. Школу не предупредили.
Иван Кузьмич посмотрел на неё, потом на меня.
— А ты, Аксинья, тут при чём?
— Девочка пришла ко мне. Дважды. Мокрая, голодная, ночью. Я её накормила и уложила. Не гнать же.
— Ну, накормила и накормила. А дальше? Ребёнок не твой.
— Иван Кузьмич, — сказала я, — я не прошу вас забрать ребёнка у матери. Я прошу одного: не дайте увезти девочку, пока не ясно, куда и к кому. Узнайте адрес. Спросите мать при свидетелях. Если всё в порядке — я отступлю. Но если адреса нет, если тётки нет, если Фёдор не может сказать, куда везёт ребёнка, — тогда как?
Он молчал. Постукивал пальцем по столу. Потом сказал:
— Ладно. Позову Раису. Поговорим. Но если мать скажет — еду к родне, вот адрес, вот имя, — я не имею права запрещать. Ясно?
— Ясно.
— И ещё. Участкового я известить обязан. Пока он не приедет — никакой самодеятельности.
***
За Раисой послали Митьку, мальчишку из соседнего двора, который подрабатывал при сельсовете. Он вернулся через двадцать минут и сказал, что Раиса Ивановна сейчас придёт.
Мы ждали. Нина Васильевна сидела на лавке у стены и перебирала пальцами край своего портфеля. Я стояла у окна. На улице уже рассвело, и я видела, как к колодцу потянулись бабы с вёдрами. Обычное утро. Только у меня в груди было так, будто я проглотила камень.
Раиса пришла через полчаса. Вошла быстро, с грохотом, дверь ударила о стену. Платок повязан криво, лицо красное, глаза злые. За ней, через минуту, вошёл Фёдор — спокойно, не торопясь, как входит человек, который заранее знает, что скажет.
— Это что за балаган? — Раиса повернулась ко мне. — Опять ты? Мало тебе вчерашнего?
— Раиса Ивановна, — Иван Кузьмич поднял руку, — сядьте. Разговор будет спокойный.
— Спокойный? А чего меня с утра тащат в контору, как воровку? Из-за этой? — Она ткнула в мою сторону. — Из-за бабы, которой делать нечего, вот и лезет к чужим детям?
— Раиса Ивановна, — повторил Иван Кузьмич, и в голосе его появилась та канцелярская твёрдость, которая действовала на деревенских лучше крика. — Сядьте. Я задам вопросы. Ответите — и пойдёте.
Она села. Фёдор остался стоять у двери, прислонившись к косяку. Руки в карманах, лицо ровное. Смотрел на меня так, будто запоминал.
— Вы собираетесь отправить дочь к родственнице?
— Да. К тётке. На время. Ей там будет лучше.
— Имя тётки?
— Клавдия.
— Фамилия?
Раиса замялась. Посмотрела на Фёдора. Он не шевельнулся.
— Фамилия у ней по мужу. Я не помню точно. Фёдор знает.
Иван Кузьмич повернулся к Фёдору.
— Адрес?
— За станцией, посёлок Дубки, — сказал Фёдор ровно.
— Полный адрес: улица, номер дома?
— Улица там одна. Дом с краю. Я бывал.
— Кем вам приходится эта Клавдия?
— Знакомая. Хорошая женщина.
— Не родня ребёнку?
Пауза. Фёдор переложил руки в карманах.
— По Раисиной линии. Дальняя.
Нина Васильевна кашлянула и сказала негромко:
— Раиса Ивановна, вы сами когда последний раз виделись с этой Клавдией?
— Давно.
— То есть вы хотите отдать ребёнка человеку, с которым давно не виделись?
— На время, — быстро сказала Раиса. — Пока у меня тут дела утрясутся. Потом заберу.
— Какие дела?
— Не твоё дело, какие! — Раиса повысила голос. — Что вы все привязались? Мой ребёнок, куда хочу — туда и отправлю!
Иван Кузьмич постучал ладонью по столу.
— Раиса Ивановна. Учительница школы задаёт законный вопрос. Ребёнок учится. Школа должна знать, куда переводится ученица.
— Какой перевод? Я на время отправляю!
— На какое время?
— Ну… на месяц. Или два. Там видно будет.
Я молчала. Стояла у стены и молчала. Мне не нужно было говорить. Всё, что я хотела спросить, спрашивали за меня. И с каждым ответом Раисы трещина становилась шире.
Фёдор это почувствовал. Он выпрямился, убрал руки из карманов и заговорил — спокойно, как человек, который привык, что его слушают:
— Послушайте. Мы люди простые. Раисе тяжело с девчонкой одной. У Клавдии дом большой, корова, хозяйство. Девчонке там будет неплохо. Подкормится, отдохнёт. А тут делают из мухи быка. Соседка чужая — он кивнул на меня — подняла шум на пустом месте. Своих не нажила, вот и цепляется к чужим.
Он сказал это легко, между делом. Как очевидное. Я сжала зубы и промолчала.
— Фёдор, — Иван Кузьмич посмотрел на него, — а ваши документы при вас?
— Какие документы?
— Паспорт. Вы здесь полгода живёте, а я вас ни разу не видел в конторе.
Фёдор не ответил сразу. Только дёрнул скулой — быстро, едва заметно — и сказал:
— Паспорт дома. Принесу, если надо.
— Надо, — сказал Иван Кузьмич. — И ещё. До выяснения адреса и до приезда участкового я не могу разрешить вывоз ребёнка за пределы деревни. Учительница права: ученицу нельзя вывезти без уведомления школы.
Раиса вскочила.
— Да что ж это такое! Я мать или кто? Мне теперь у вас разрешения спрашивать, куда дочку везти?
— Раиса Ивановна, сядьте.
— Не сяду! Вы все тут сговорились с этой! — Она показала на меня. — Она вам наплела, а вы уши развесили! Бездетная баба моего ребёнка крадёт, а вы ей помогаете!
Она кричала, и в крике её было столько злости и столько страха, что на секунду мне стало её жалко. Но только на секунду.
— Раиса Ивановна, — сказала Нина Васильевна ровно, — никто вашего ребёнка не крадёт. Но ваша дочь пришла ночью к чужому человеку с узелком вещей, потому что боялась ехать. Это факт. И я как учительница обязана это зафиксировать.
Раиса посмотрела на Фёдора. Фёдор стоял, скрестив руки на груди, и на лице у него было выражение человека, который считает, что разговор пора заканчивать.
— Ладно, — сказал он. — Не хотите по-хорошему — будет по-вашему. Подождём. А там разберёмся.
Он повернулся и вышел. Раиса метнулась за ним. На пороге обернулась и сказала мне — тихо, сквозь зубы:
— Ты пожалеешь, Аксинья. Ох, пожалеешь.
Дверь хлопнула.
***
После обеда деревня уже гудела. У колодца тётя Поля поймала меня за рукав.
— Слыхала, Аксинь. Раиска в конторе орала на полдеревни. Говорят, ты ей дочку не отдаёшь.
— Не так. Я прошу проверить, куда её везут.
— Оно, может, и верно, — тётя Поля понизила голос. — Только вот что я тебе скажу. Фёдор вчера вечером ходил к Захару, подводу просил. Говорил — к утру надо, до станции. И ещё говорил: ехать рано, чтобы не видели. Захар подводу не дал. Сказал, лошадь хромает. А она не хромает, я сама видела.
— Захар отказал?
— Отказал. Но у Фёдора язык длинный, а деревня маленькая. Найдёт у кого попросить.
Тётя Поля оглянулась по сторонам и добавила:
— Я Раиску давно знаю. Она и до Фёдора была с придурью, а при нём совсем. Будто не она в доме хозяйка, а он. Я раз зашла к ней за солью — она на кухне стоит, а он в горнице сидит, ноги на лавку, и командует, будто она ему не подруга, а работница. Она терпит. А девчонка при нём вообще невидимкой стала.
Я слушала и думала: вот сколько людей знают, сколько видят. И молчат.
***
К вечеру участковый не приехал. Иван Кузьмич сказал, что передал записку, но когда будет — неизвестно. Может, завтра. Может, послезавтра. Сосновка далеко, дороги после дождя плохие.
Люда весь день просидела у Марфы Егоровны. Когда я зашла за ней, она сидела на полу у печи и гладила кошку — старую, рыжую, ленивую. Кошка лежала на боку и мурлыкала, а Люда водила пальцами по её спине осторожно, будто боялась, что и кошку отберут.
— Тётя Аксинья, — сказала она, не поднимая глаз, — мамка приходила.
Я посмотрела на Марфу Егоровну. Та кивнула.
— Приходила. Час назад. Стучала, кричала, чтобы отдали дочь. Я не открыла. Сказала через дверь: девочка здесь по согласию с сельсоветом, придёт участковый — разберутся. Раиска покричала и ушла.
— Фёдор с ней был?
— Нет. Одна пришла. Но Фёдора видели у конюшни. Стоял, курил, разговаривал с Петькой-конюхом. Про что — не слышали, но Петька потом ходил к себе и выводил лошадь проверять упряжь.
Вот оно. Фёдор искал другую подводу.
Я забрала Люду домой. Накормила. Затопила печь. Девочка села на свою скамейку, подтянула колени. Узелок стоял рядом — она так и не развязала его за весь день.
— Люда, — сказала я, — ложись. Никуда ты не едешь. Ни сегодня, ни завтра.
Она посмотрела на меня и впервые за два дня улыбнулась краем губ, осторожно, будто проверяла, можно ли.
— Спасибо, тётя Аксинья.
Я укрыла её одеялом. Подбросила дров. Печь загудела, и тени заплясали по потолку. Девочка закрыла глаза.
Я не ложилась. Сидела у стола, пила остывший чай и смотрела в окно. На улице стемнело. Ветра не было, и тишина стояла такая плотная, что я слышала, как за три двора скрипнула калитка.
Около девяти я накинула телогрейку и вышла на крыльцо. Я постояла, прислушиваясь. Тихо. Потом пошла к перекрёстку, откуда видно и дорогу к станции, и выезд из деревни.
Увидела я не сразу. Сначала услышала — негромкий скрип колеса, фырканье лошади, приглушённый мужской голос. Потом из темноты выступила подвода. Петькина кобыла, гнедая, с белым пятном на лбу. На телеге сидел Фёдор. Рядом — Раиса, в тулупе, нахохлившаяся. Они стояли у двора Раисы, и Фёдор поправлял упряжь.
Фёдор повернулся и посмотрел в мою сторону. Я стояла у забора, в темноте, но он будто знал, что я здесь.
Он не двинулся с места. Только сказал — негромко, но так, что слова долетели отчётливо:
— Зря ты в это влезла, Аксинья. Ох, зря.
Меня обдало холодом от его голоса. Спокойного, ровного, уверенного. Голос человека, который привык, что его слушают, а кто не слушает — тот потом жалеет.
Я развернулась и побежала к людям. Нужно было поставить людей в известность, пока не стало поздно...