– Это что? – Денис ткнул пальцем в пакет с черешней на верхней полке.
Я стояла с Кирюшей на руках. Он только заснул, и я боялась пошевелиться.
– Черешня, – сказала я тихо.
– Четыреста восемьдесят рублей за килограмм. Ты серьёзно?
Кирюша дёрнулся. Я прижала его ближе, покачала.
– Она по акции была. Триста двадцать.
– Триста двадцать. За ягоды. При твоих доходах.
При моих доходах. Восемнадцать тысяч семьсот рублей в месяц – декретные. Я получила первый перевод в марте и даже обрадовалась: хоть что-то моё. Но Денис тут же объяснил, что это не «моё». Это – вклад в общий бюджет. Маленький, смешной вклад, который не покрывает даже то, что я съедаю.
Пять лет до декрета я работала менеджером по логистике. Девяносто пять тысяч в месяц. Ни разу – ни разу – он не спрашивал, что я покупаю. А потом я родила. И всё изменилось.
В тот вечер он достал из ящика пачку цветных стикеров. Синие – «Д». Розовые – «Н». Начал клеить на полки холодильника.
– Верхняя полка – моя. Нижняя – твоя. Морозилка – общая, но мясо покупаю я, значит, мясо – моё.
Я смотрела на его руки. Аккуратно разглаживал каждый стикер, как будто проект на работе оформлял.
– Денис, ты серьёзно?
– А что? Ты же сама говорила, что хочешь равноправия. Вот – равноправие. Каждый ест на свои.
Кирюша проснулся и заплакал. Я ушла в комнату кормить.
На моей полке стояли: пачка гречки, початая банка тушёнки и кефир. На его – сыр, буженина, два контейнера с салатом из кулинарии, красная рыба, йогурты.
Я сидела в кресле, кормила ребёнка грудью и смотрела в стену. Шесть кормлений в сутки. Каждое – по тридцать-сорок минут. Врач сказала: кормящей матери нужно минимум две тысячи пятьсот калорий. Я ела гречку с тушёнкой.
Ночью встала к Кирюше. Три часа ночи. Покормила, уложила. Заглянула на кухню. Открыла холодильник. На его полке – контейнер с пастой. Я стояла и смотрела на неё. Закрыла. Достала свой кефир.
Руки были тонкие. Запястье – как у подростка. На левом – серебряный браслет, подарок Дениса на свадьбу. Болтался свободно, хотя пять лет назад сидел плотно.
Через неделю Денис принёс тетрадку. Обычную, в клетку, зелёную. Положил на холодильник.
– Будешь записывать, что берёшь. Чтобы по-честному.
По-честному. Я кормлю его сына грудью, не сплю по четыре часа за ночь, стираю по два загруза в день – и должна записывать, что взяла яйцо из холодильника.
– Денис, я не буду вести учёт еды.
– Тогда не жалуйся, что денег нет. Я зарабатываю сто сорок тысяч. Ты – восемнадцать. Почему я должен кормить взрослого человека?
Взрослого человека. Не жену. Не мать своего ребёнка. Взрослого человека.
Я не стала спорить. Взяла тетрадку, открыла первую страницу. Написала: «Понедельник. Яйцо – 1 шт. Хлеб – 2 куска. Кефир – 1 стакан». Положила обратно.
К пятнице тетрадка заполнилась. Он проверял каждый вечер. Садился за стол, открывал и водил пальцем по строчкам. Считал. Потом доставал телефон и сверял с чеками.
– Тут у тебя масло – семьдесят граммов. Масло я покупал. Запиши, сколько должна.
Семьдесят граммов масла. Я посчитала: двести двадцать рублей пачка, четыреста граммов. Семьдесят граммов – тридцать восемь рублей пятьдесят копеек.
Тридцать восемь рублей. За масло. Для матери его ребёнка.
– Записала, – сказала я.
Он кивнул и ушёл смотреть телевизор.
Вечером я позвонила Марине. Подруга по работе, мы пять лет за соседними столами сидели.
– Ты шутишь, – сказала Марина.
– Не шучу.
– Он тебе за масло долг считает? При зарплате в сто сорок?
– Угу.
Тишина. Потом Марина сказала:
– Насть, а ты в курсе, что по закону муж обязан содержать жену в декрете?
Я была в курсе. Но одно дело – закон. Другое – жить с человеком, который считает тебе каждый кусок.
В субботу я открыла холодильник. Моя полка: гречка. Его полка: стейки, овощи гриль, моцарелла, оливки, хумус.
Кирюша плакал в кроватке. Я стояла перед открытым холодильником и считала. Восемьсот рублей в день – мой «бюджет на еду», как он определил. Двадцать четыре тысячи в месяц. У меня декретных – восемнадцать тысяч семьсот. Минус подгузники. Минус салфетки. Минус мазь от опрелостей. На еду оставалось тысяч шесть.
Шесть тысяч на месяц. На кормящую мать.
Я закрыла холодильник. Руки были холодные и белые. Браслет съехал до самой ладони.
Потом взяла телефон и сфотографировала обе полки. Его – ломится. Моя – пустая. Сохранила в отдельную папку. Не знаю зачем. Просто сохранила.
Свекровь приехала в воскресенье. Без предупреждения, как обычно. Вошла, сняла пальто, по-хозяйски прошла на кухню.
– Что-то Настенька бледная какая-то, – сказала она Денису. Не мне – ему.
– Мало двигается, – ответил Денис. – Сидит дома целыми днями.
Сидит дома. С грудным ребёнком. Целыми днями. Как будто это отпуск.
Лена Викторовна открыла холодильник. Увидела наклейки. Посмотрела на сына, на меня. Ничего не сказала.
Я кормила Кирюшу на диване. Рубашка задрана, ребёнок сопит, я стараюсь сидеть ровно, потому что спина уже четвёртый месяц болит – позвонок сместился во время родов.
– Денис, ты молодец, что порядок навёл, – сказала Лена Викторовна с кухни. Громко, чтобы я слышала. – Мужчина должен знать, куда его деньги уходят.
Его деньги.
Денис зашёл в комнату. Встал в дверях.
– Мам права. Ты вообще не контролируешь расходы. Вон Маринке своей звонишь по полчаса – это же мобильный, это деньги.
– У меня безлимит.
– Не важно. Принцип.
Принцип. У него принцип – не дать жене черешню. А пятнадцать тысяч в месяц на рыбалку – это не принцип. Это хобби.
Я знала про рыбалку. Случайно нашла чеки в кармане его куртки, когда стирала. Каждые выходные. Снасти, наживка, аренда лодки, бензин. Четырнадцать тысяч восемьсот за последний месяц. Я посчитала – привычка теперь такая, всё считать.
Лена Викторовна вошла в комнату, присела рядом.
– Настя, ты не обижайся. Но он тебя содержит. Имеет право знать, на что тратится.
Пальцы сжали край пелёнки. Содержит.
– Лена Викторовна, – сказала я спокойно. – Ваш сын тратит пятнадцать тысяч в месяц на рыбалку. Каждый месяц. Это нормально?
Пауза.
– Мужчине нужен отдых, – сказала свекровь.
– А мне – черешня за триста двадцать рублей. Нельзя.
– Это другое.
– Чем?
Лена Викторовна поджала губы. Тот же жест, что у Дениса. Теперь я знала, от кого он это взял.
– Тем, что он зарабатывает, – сказала она. – А ты нет.
Кирюша отпустил грудь, посмотрел на меня мутными сонными глазами и зевнул. Я застегнула рубашку.
– Я зарабатывала девяносто пять тысяч, – сказала я. – Пять лет. Ни разу не делила с ним еду. Ни разу не считала ему масло по граммам.
– Сейчас ты не зарабатываешь, – отрезал Денис из дверей.
Они уехали через час. Свекровь – домой, Денис – на рыбалку. Субботний выезд.
Я осталась одна. Положила Кирюшу в кроватку. Вышла на кухню. Открыла холодильник. Розовый стикер «Н» на нижней полке отклеился с одного края и свисал, как лоскут.
Тихо стало. Только часы на стене – тик-тик-тик.
Я закрыла холодильник и села на пол. Не плакала. Просто сидела и дышала. Четыре месяца он делит со мной еду. Четыре месяца считает каждый кусок. Сто двадцать дней – я записываю в тетрадку, что съела на завтрак.
А через неделю пришли гости.
Игорь и Света – его друзья ещё со студенчества. Раньше мы часто собирались вчетвером. Готовили вместе, скидывались, никто не считал. Но это было до декрета.
Денис купил продукты. Мясо, овощи, вино, сыр. Разложил на кухне. Я начала готовить – салат, закуски, нарезку.
– Мясо не трогай, – сказал он, проходя мимо. – Я сам пожарю. Мясо из моего бюджета.
Из его бюджета. При гостях. Я промолчала, нарезала огурцы.
Света пришла с тортом. Игорь – с бутылкой коньяка. Сели за стол. Кирюша спал в кроватке, я надеялась, что хотя бы час продержится.
Разговаривали, смеялись. Я расслабилась впервые за долгое время. В квартире были чужие голоса, и я чувствовала себя почти нормально. Почти как раньше.
Потом Света потянулась к сырной тарелке и спросила:
– Настюш, а ты чего не ешь? Худеешь?
Я взяла кусочек сыра. И тут Денис сказал:
– Сыр я покупал.
Просто так. Спокойно. Как будто констатировал факт.
Света замерла с вилкой. Игорь перестал жевать.
– В смысле? – спросила Света.
– Ну, у нас раздельный бюджет, – Денис пожал плечами. – Настя в декрете, у неё свои деньги, у меня свои. Каждый покупает себе сам.
Он говорил это так, будто рассказывал про новое приложение для учёта финансов. Удобно, современно, справедливо.
– Ты серьёзно? – Игорь поставил бокал на стол.
– А что? Она же взрослый человек. Может распоряжаться своим бюджетом.
Своим бюджетом. Восемнадцать тысяч семьсот рублей, из которых десять уходит на ребёнка.
– Денис, – сказала Света тихо, – она кормит грудью. С ребёнком круглые сутки.
– И что? Я тоже работаю круглые сутки. Но я же не прошу её оплачивать мне обеды.
Я сидела и чувствовала, как горят щёки. Не от стыда – от злости. Он обсуждал меня как статью расходов. При людях, которых я считала друзьями.
– Денис, хватит, – сказала я.
– А что я такого сказал? Правду. У нас честные отношения. Никто никого не эксплуатирует.
Эксплуатирует. Кормящая мать, которая ест гречку, эксплуатирует мужа с зарплатой в сто сорок тысяч.
Света посмотрела на меня. Я увидела в её глазах то, чего боялась больше всего. Жалость.
– Знаешь что, Денис, – я встала, – давай я тебе за сыр заплачу. Сколько? Рублей двести? Триста? Скажи – запишу в тетрадочку. У нас же тетрадочка есть, на холодильнике. Для учёта.
– Насть, при гостях не надо, – он понизил голос.
– А при гостях рассказывать, что жена на твоих харчах сидит – можно?
Молчание. Игорь смотрел в тарелку. Света взяла сумку.
– Нам, наверное, пора, – сказала она.
Они ушли через десять минут. Торт остался нетронутым. Коньяк – закрытым.
Денис убирал со стола молча. Я мыла посуду. Кирюша проснулся и заплакал.
– Из-за тебя вечер испортился, – сказал Денис из коридора.
Я не ответила. Пошла к ребёнку.
Ночью, когда кормила его в темноте, слышала из соседней комнаты стук клавиш. Ноутбук. Что-то считает. Опять.
Браслет соскользнул с запястья, когда я перекладывала Кирюшу в кроватку. Настолько похудела рука.
На следующее утро Света написала мне: «Настюш, если что – у нас есть свободная комната». Я прочитала. Не ответила. Закрыла телефон.
Всё закончилось в пятницу.
Денис оставил ноутбук открытым. Кирюша спал, я шла на кухню за водой. Экран светился. Я не собиралась смотреть. Но увидела.
Таблица. Excel. Зелёные и красные ячейки.
Столбец «А» – даты. Столбец «Б» – «Расходы на содержание жены». Столбец «В» – суммы. Столбец «Г» – «Примечания».
Я наклонилась к экрану. Строка за строкой.
«14.09 – кефир 2,5%, 1 л – 89 руб. Примечание: берёт каждый день, можно заменить на воду».
«17.09 – яблоки, 1 кг – 129 руб. Примечание: не обязательная статья».
«21.09 – шампунь – 340 руб. Примечание: можно использовать мой».
Сто сорок семь строк. Я проскроллила вниз. Последняя запись – вчерашняя. «03.01 – творог детский, 4 шт. – 196 руб. Примечание: ребёнок творог не ест, берёт себе».
Себе. Творог. За сорок девять рублей штука.
Внизу таблицы – итог. Красным. Жирным шрифтом. «Итого за 4 месяца: 87 400 руб. Содержание жены».
Восемьдесят семь тысяч четыреста рублей. Сюда входили подгузники, салфетки, мыло, еда, шампунь, зубная паста, стиральный порошок. Всё, что я использовала, – он считал.
Руки тряслись. Мелко, противно. Браслет на запястье звякнул о край стола.
Я сделала скриншот. Отправила себе на почту. Закрыла ноутбук.
Потом села на табуретку и три минуты просто дышала. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Как на схватках. Только сейчас рожала не ребёнка. Сейчас рожала решение.
В воскресенье Денис пригласил родителей на ужин. Лена Викторовна и Геннадий Петрович – свёкор, тихий мужик, всю жизнь молчит. Я приготовила. На его деньги, конечно. Курица, салат, картошка. Три часа на кухне с ребёнком на одной руке.
Мы сели за стол. Кирюша спал в комнате. Денис разливал вино. Лена Викторовна хвалила курицу.
Я встала.
– Подождите. У меня тоже есть что показать.
Достала из кармана сложенный лист бумаги. Развернула. Положила перед Денисом.
Он посмотрел. Побледнел.
– Что это? – спросила Лена Викторовна.
– Это счёт, – сказала я. – Денис четыре месяца ведёт таблицу. Считает, сколько я ему стою. Восемьдесят семь тысяч четыреста рублей – столько он потратил на содержание жены и матери своего ребёнка. Включая подгузники. Включая зубную пасту.
Тишина. Геннадий Петрович перестал жевать.
– А вот мой счёт, – продолжила я. – За восемь месяцев материнства. Кормление грудью – тысяча четыреста сорок раз. Шесть раз в сутки, двести сорок дней. Бессонных ночей – сто восемьдесят. Стирок – четыреста. Купаний, переодеваний, укачиваний – не считала. Не успевала. Руки были заняты.
Я подняла руку. Браслет свободно болтался на запястье.
– Я похудела на одиннадцать кило за эти месяцы. Не от диеты. От того, что ем гречку, пока мой муж ест стейки. Потому что «каждый ест на свои». А мои – восемнадцать тысяч семьсот рублей. Восемь из которых уходят на подгузники.
Денис сидел белый.
– Насть, не надо при... – начал он.
– При ком? При твоих родителях? А при мне – можно? При мне можно наклейки клеить? Тетрадку заводить? Масло считать по граммам? Тридцать восемь рублей пятьдесят копеек – ты мне записал в долг. За масло.
Лена Викторовна открыла рот.
– Это правда? – спросил Геннадий Петрович. Первый раз за вечер.
Денис молчал.
– Правда, – сказала я. – Могу показать таблицу. Он назвал столбец «Содержание жены». Сто сорок семь строк. Включая творог за сорок девять рублей.
Геннадий Петрович встал. Положил салфетку на стол. Посмотрел на сына.
– Ты что, совсем? – сказал он тихо. И ушёл одеваться.
Лена Викторовна подхватилась за ним. У двери обернулась, хотела что-то сказать – и не сказала.
Дверь закрылась.
Денис сидел за столом. Я стояла напротив. Курица остывала.
– Зачем ты это сделала? – спросил он глухо.
– А зачем ты считаешь, сколько стоит меня кормить?
Он не ответил. Встал, ушёл в комнату. Закрыл дверь.
Я осталась на кухне одна. Убрала со стола. Помыла посуду. Подошла к холодильнику. Розовая наклейка «Н», синяя «Д». Сорвала обе. Скомкала. Выбросила.
Руки не тряслись. Впервые за четыре месяца – не тряслись. Сердце колотилось, но руки были спокойные. Я посмотрела на запястье. Браслет. Серебряный, с гравировкой «Навсегда».
Сняла. Положила в ящик с ложками. Потом переложила в коробку на антресоль. Потом – неважно.
Кирюша заплакал в комнате. Я пошла к нему.
Прошло три недели. Наклейки больше не появлялись. Тетрадка исчезла с холодильника. Таблицу он удалил – я проверила.
Но и всё.
Денис теперь ест отдельно. Покупает еду, готовит себе сам. Молча. Мы живём в одной квартире, спим в одной кровати, но разговариваем только про Кирюшу. «Памперсы кончаются». «Завтра прививка». «Он не спал до трёх».
Свекровь не звонит. Геннадий Петрович один раз приехал, привёз мне пакет с продуктами. Поставил в коридоре, погладил Кирюшу по голове и уехал. Ничего не сказал.
Марина говорит – правильно сделала. Мама говорит – зачем при людях, могла бы сама разобраться. Денис не говорит ничего.
Браслет лежит в коробке на антресоли. Иногда я думаю – надеть обратно? Но рука не тянется.
Я ем нормально. Покупаю черешню, творог, рыбу. Он видит и молчит. Может, ждёт, что я извинюсь. Может, сам не знает, что делать. Не знаю.
Знаю одно: сто сорок семь строк. «Содержание жены». Это я не забуду.
Надо было при всех? Или я правильно сделала, что не стала больше молчать?