– Уйди с дороги, нищенка, – бросила Жанна прямо в прихожей.
Я стояла с пакетом продуктов в одной руке и ключами в другой. Свои ключи. От своей квартиры. Шесть лет она так – каждый раз, когда приходила «за вещами Полины». Шесть лет одно и то же слово. Нищенка.
Жанна прошла мимо, задев меня плечом. Каблуки простучали по ламинату – она всегда на каблуках, даже в ноябре, даже по гололёду. Длинные ногти цвета бордо. Шуба. Духи, от которых у меня першило в горле ещё двадцать минут после её ухода.
– Полина забыла кофту, – сказала Жанна, не оборачиваясь. – Розовую.
Я поставила пакет на пол. Молча прошла в комнату Полины. Кофта лежала на стуле – я сама её постирала вчера, погладила, сложила. Восемь часов каждую субботу я проводила с этим ребёнком. Четыре года. Уроки, завтраки, мультики перед сном. Полина звала меня «тётя Катя» – Жанна запретила ей говорить «мама».
Я вынесла кофту.
– Вот.
Жанна выхватила, скомкала, сунула в сумку. Посмотрела на меня сверху вниз. Она выше на полголовы. И знает об этом.
– Ты хоть постирала нормально? В прошлый раз пятно осталось.
Пятна не было. Я проверяла. Но спорить – себе дороже. Каждый раз, когда я пыталась что-то сказать, Жанна звонила Андрею: «Твоя опять хамит». И Андрей, мой муж, человек, который засыпает, обнимая меня за плечо, – он звонил мне и просил: «Кать, ну потерпи. Ради Полины».
Ради Полины.
Я терпела ради Полины, когда Жанна приходила без звонка. Три-четыре раза в месяц. Открывала нашу дверь, как свою. Проходила на кухню, открывала холодильник: «Андрей, ты опять это ешь? Я же говорила – тебе нельзя жирное». Она говорила «я же говорила» так, будто они ещё женаты. Будто развод семь лет назад – это какое-то недоразумение. Будто я – временная.
– Вещи собраны, – сказала я. – До свидания.
Жанна остановилась у двери. Обернулась. Ногти постукивали по ремешку сумки.
– Ты мне ещё указывать будешь?
– Я не указываю. Вещи собраны. Полину Андрей привезёт в воскресенье.
Она стояла ещё секунд пять. Просто стояла и смотрела. Потом хмыкнула и вышла.
Я закрыла дверь. Прислонилась спиной. Пакет с продуктами так и стоял на полу – молоко наверняка уже нагрелось.
Руки не дрожали. Уже не дрожали. Первый год тряслись после каждого её визита, а теперь – нет. Привыкла. Или устала трястись.
Вечером Андрей вернулся с работы. Я резала помидоры на салат. Он обнял сзади, поцеловал в макушку.
– Жанна звонила, – сказал он.
Нож замер.
– Говорит, ты её выгнала.
Я не выгоняла. Я сказала «до свидания». Но объяснять бесполезно – Жанна умела превращать любое моё слово в «хамство».
– Я отдала ей кофту и попрощалась, – сказала я.
– Кать, ну ты же знаешь, какая она. Не обращай внимания.
Не обращай внимания. Шесть лет. Не обращай внимания.
Я продолжила резать помидоры. А внутри – будто кто-то завернул кран на полоборота. Не до конца. Капает. Но ещё терпимо.
Через неделю Жанна привела Полину к нам на выходные. И начался второй акт.
***
Полина сидела на кухне и ела блинчики, которые я приготовила утром. Тесто с вечера. Встала в шесть, чтобы пожарить до её приезда. Полина любила тёплые, не остывшие.
– Вкусно? – спросила я.
Она кивнула. Потом вдруг отложила вилку и посмотрела на меня так, как одиннадцатилетние дети смотрят, когда хотят сказать что-то чужое, заученное.
– Тётя Катя, а мама говорит, что ты тут временно.
Блин прилип к сковородке. Я стояла спиной к Полине и не могла повернуться. Три секунды. Пять.
– Мама говорит, папа всё равно вернётся. Потому что ты ему не пара.
Я выключила плиту. Повернулась. Полина ковыряла блинчик вилкой – глаза испуганные, будто сама понимала, что сказала что-то не то.
«Не пара». Это слово Жанны. Её интонация, её логика. Она вложила его в рот одиннадцатилетнему ребёнку, как записку в карман пальто.
Я села рядом. Взяла себя в руки – буквально: левая ладонь сжала правую, чтобы не задрожали.
– Полин, ты знаешь, что такое «дом»?
Она пожала плечами.
– Дом – это где тебя ждут. Ты всегда можешь приходить сюда. Это и твой дом тоже. Я никуда не уйду.
Полина посмотрела на меня. Потом молча доела блинчик. Ничего не сказала. Но вечером попросила почитать ей перед сном – впервые за полгода.
Я читала «Маленького принца». Голос не дрогнул. Руки – тоже. Но когда Полина заснула и я вышла из комнаты, ноги стали ватными. Прислонилась к стене в коридоре и стояла так минуту, может две.
Андрей нашёл меня там.
– Что случилось?
– Жанна говорит Полине, что я временная.
Он прижал меня к себе. Сказал: «Я поговорю с ней». Но я знала, как выглядит его «поговорю». Мягкий голос, осторожные слова. «Жанн, ну не надо так, ребёнок переживает». А Жанна: «Я просто сказала правду». И всё.
Двенадцать таких «поговорю» за четыре года. Я считала. После каждого – неделя тишины. Потом всё заново.
Он обнимал меня, а я думала: миллион двести тысяч. Именно столько я вложила в первый взнос за эту квартиру. Три года копила. Работала швеёй, брала заказы по ночам, шила шторы, перетягивала стулья, подшивала чужие юбки за пятьсот рублей штука. Миллион двести. И Жанна называла это «квартира Андрея».
Каждый раз. Три-четыре раза в месяц. «Квартира Андрея». Будто меня и моих денег не существует.
Вечером, когда Полина уснула, мы с Андреем смотрели кино на диване. Его рука лежала на моём плече. Тепло. Но внутри – холодок. Маленький, вроде сквозняка из-под двери. Не выветривался.
А в понедельник Жанна снова пришла. Без звонка. Открыла дверь – Андрей дал ей запасной ключ «на всякий случай, если Полина забудет что-то». Я на кухне шила – машинка стрекотала, ткань ползла под иглой. Жанна зашла и встала в дверях.
– Опять шьёшь? – спросила она. – Андрей зарабатывает, чтобы жена шила чужие тряпки?
Я молчала. Строчка поехала – игла ушла вправо на два миллиметра.
– Нищенка и есть, – сказала Жанна. И ушла.
Строчку пришлось распарывать. Двадцать минут работы – насмарку.
***
Третий раз Жанна ударила при свидетелях.
Родители Андрея приехали из Тулы на ноябрьские. Свекровь Галина Петровна, свёкор Николай Сергеевич. Хорошие люди, тихие. Галина Петровна всегда привозила мне варенье из райских яблочек – маленькие, красные, целиком в сиропе. Я любила это варенье. Оно пахло чьей-то бабушкиной кухней, которой у меня никогда не было.
Мы сидели за столом. Я приготовила: борщ, котлеты, пирог с капустой. С утра возилась – три часа. Тесто подходило дважды, капуста тушилась отдельно с морковью.
Жанна привезла Полину к обеду. И осталась.
– Ой, Галина Петровна! – обняла свекровь так, будто они лучшие подруги. – Как давно не виделись!
Галина Петровна улыбнулась натянуто. Николай Сергеевич спрятался за газету.
Жанна села за стол. Попробовала борщ.
– Борщ кисловат, – сказала она. – Я Андрею всегда со сметаной подавала. Он кислое не любит.
Андрей молчал. Ложка остановилась на полпути ко рту.
Я молчала тоже. Три часа. Свёкла запекалась отдельно, бульон на рёбрышках, всё как он любит. Андрей доел тарелку и попросил добавку. Молча.
Жанна посмотрела на него, потом на меня. И тогда произнесла – при родителях, при Полине, при всех:
– Знаете, Галина Петровна, а вы в курсе, что ваш сын с нищенкой живёт? Она тряпки шьёт. За пятьсот рублей юбки подшивает. Этим и вносит в «семейный бюджет».
Тишина.
Полина перестала жевать. Галина Петровна поставила ложку. Николай Сергеевич опустил газету.
Андрей открыл рот и закрыл. Он всегда так – открывает и закрывает, когда Жанна говорит что-то при всех. Семь раз за последние два года я видела этот жест. Семь раз – и ни одного слова в мою защиту на людях.
Но в этот раз я не стала ждать.
Я встала. Спокойно. Прошла в спальню. Достала из ящика стола папку – зелёную, с прозрачным кармашком. В ней лежали квитанции об оплате ипотеки. Тридцать шесть штук. Три года. Каждый месяц – перевод с моего счёта.
Вернулась на кухню. Положила папку перед Галиной Петровной.
– Вот мои переводы, – сказала я. – Тридцать шесть квитанций. Три года. И первый взнос – миллион двести тысяч. Мои деньги. Которые я заработала, подшивая юбки. По пятьсот рублей.
Голос не дрожал. Я сама удивилась – думала, затрясёт. Но нет. Спокойно, как строчку на машинке вела.
Галина Петровна взяла первую квитанцию. Посмотрела. Перевернула. Взяла вторую.
Жанна побледнела.
– Это не имеет значения, – начала она. – Андрей зарабатывает в три раза больше, и вообще...
– Галина Петровна, – сказала я, не глядя на Жанну. – Если у вас будут вопросы о том, кто за что платит в этой семье, – папка всегда здесь.
Я собрала квитанции. Убрала. Вернулась к столу и продолжила есть.
Жанна ушла через десять минут. Хлопнула дверью так, что со стены в прихожей упала рамка с фотографией Полины. Стекло треснуло.
Я подмела осколки. Фотографию вставила в новую рамку вечером – у меня была запасная, стояла в шкафу с прошлого года.
Галина Петровна весь вечер была тихой. Пила чай, смотрела телевизор. Перед сном подошла ко мне и сказала:
– Катя, я не знала про первый взнос.
Я кивнула.
– Ты хорошая хозяйка, – добавила она. И пошла к себе.
Не извинилась за Жанну. Не сказала «она была неправа». Просто – «хорошая хозяйка». Три слова. За шесть лет – первые три слова поддержки от семьи мужа.
Я стояла в коридоре. За окном темнело. Фонарь кидал жёлтые полосы на стену. В квартире пахло капустным пирогом и вареньем из райских яблочек.
Лучше стало? Немножко. На один вечер. Но я знала – Жанна не из тех, кто отступает. Она отступает, чтобы разбежаться.
Через два дня Андрей сказал:
– Жанна требует, чтобы я забрал у тебя запасной ключ.
– Какой запасной ключ?
– Она говорит, ты сменила замки.
Я не меняла замки.
***
Месяц после визита родителей Жанна не появлялась. Тридцать один день тишины. Я уже начала дышать. Приходила с работы, готовила, шила, вечером – кино или книжка. Андрей обнимал. Полина приезжала на выходные и больше не говорила «ты временная».
Тридцать один день.
На тридцать второй Жанна пришла.
Не одна.
Я открыла дверь – на пороге она и женщина лет сорока. Незнакомая. Рыжие волосы, помада яркая, голос громкий.
– Это Вера, моя подруга, – сказала Жанна. – Мы зайдём ненадолго. Полина забыла учебник.
Полины не было – она в школе. Учебник можно было забрать вечером. Но Жанна уже шла по коридору, как к себе домой. Вера – за ней.
Они прошли на кухню. Жанна открыла холодильник.
– Андрей опять эту колбасу покупает? – она достала батон докторской и понюхала. – Вера, ты бы видела, чем его тут кормят.
Вера засмеялась. Жанна бросила колбасу обратно. Захлопнула холодильник.
Потом они сели за стол. На мой стол. На моей кухне. Жанна достала телефон, показывала Вере фотографии. Вера кивала, хихикала.
Я стояла в дверях кухни.
Двадцать три минуты. Я засекла время. Они сидели двадцать три минуты, пили мой чай из моих чашек и разговаривали так, будто меня не существует.
Потом Вера посмотрела на меня и сказала:
– Слушай, а ты правда швея?
– Да, – ответила я.
– Жанн говорит, ты тут вроде как на птичьих правах. Квартира-то Андрея.
И тут Жанна улыбнулась. Широко, с удовольствием. Длинные ногти постукивали по столу – бордовые, идеальные. Она ждала этого момента. Она привела подругу как свидетельницу, как зрительницу. Чтобы та увидела: вот Катя. Нищенка. Стоит в дверях собственной кухни и молчит.
Двадцать три минуты.
Шесть лет.
Миллион двести тысяч рублей.
Тридцать шесть квитанций.
Восемь часов каждую субботу с чужим ребёнком, которого я полюбила, а его мать запрещает мне называться хоть кем-то.
Я ушла в спальню. Достала из ящика стола папку – ту самую, зелёную. А рядом с ней лежал ещё один документ. Договор купли-продажи. Два собственника: Андрей Викторович и Екатерина Сергеевна. Пополам.
Вернулась на кухню. Папку положила на стол – между чашками с моим чаем.
– Жанна, – сказала я. Голос ровный. Руки – тоже. Как строчка по линейке. – Давай я тебе кое-что покажу. Один раз. Чтобы больше не повторяться.
Открыла договор. Повернула к ней.
– Вот. Два собственника. Андрей и я. Пополам. Вот мои фамилия, имя, отчество. Вот подпись. Вот печать Росреестра.
Жанна перестала стучать ногтями.
– А вот квитанции. Тридцать шесть штук. Три года. И первый взнос – мои деньги. Миллион двести. Знаешь, сколько это юбок по пятьсот рублей? Две тысячи четыреста юбок. Я считала.
Вера смотрела на документы, потом на Жанну. Рот открыла, но ничего не сказала.
– Так что, – продолжила я, – нищенка? У нищенки ключи от этой квартиры. У нищенки – половина этих стен. А у тебя, Жанна, – нет.
Жанна встала. Стул отъехал назад по полу – скрипнул.
– Ты не имеешь права так со мной разговаривать, – сказала она. – Я мать ребёнка Андрея.
– Ты мать Полины. И ты всегда можешь приходить за её вещами. Позвонив заранее. Но садиться за мой стол и объяснять посторонним людям, что я здесь «на птичьих правах», – это ты сейчас делала в последний раз.
Жанна сжала кулаки. Бордовые ногти вдавились в ладони.
– Андрей узнает.
– Андрей знает. Он договор подписывал.
Она схватила сумку и вышла. Вера побежала за ней, на пороге обернулась, хотела что-то сказать – но посмотрела на меня и промолчала.
Дверь захлопнулась.
Тишина.
Я стояла на кухне. Две чашки с недопитым чаем. Зелёная папка на столе. Запах чужих духов – Жанниных, тех самых, от которых першит.
Руки не дрожали. Совсем. Впервые за шесть лет – вообще ни малейшей дрожи. Я посмотрела на свои пальцы. Короткие ногти, мозоль от ножниц на среднем пальце. Эти руки заработали половину этой квартиры. Каждую стену. Каждый квадратный метр.
Я убрала чашки в раковину. Протёрла стол. Открыла окно – проветрить от духов.
Фонарь за окном уже горел. Жёлтые полосы на потолке. Тихо. Так тихо, что слышно, как холодильник гудит.
Я села на табуретку и выдохнула. Длинно, медленно, от живота. Шесть лет я выдыхала по чуть-чуть, маленькими порциями, чтобы не взорваться. А сейчас – весь воздух сразу.
Андрей пришёл через час. Я сидела на диване, ноги под себя, телевизор выключен. Он увидел папку на столе и всё понял.
– Она приходила?
– С подругой. Я показала документы.
Он сел рядом. Потёр лицо ладонями.
– И что?
– И ушла.
Он молчал. Я знала, о чём он думает: Полина. Жанна будет злиться, будет использовать ребёнка. Начнёт забирать на выходные и «забывать» привезти в воскресенье.
– Я не жалею, – сказала я. – Она привела чужого человека в мой дом и рассказывала ей, что я здесь никто. Двадцать три минуты.
Андрей обнял меня. Крепко. Не сказал «правильно» и не сказал «зря». Просто обнял.
Вечером мы заказали пиццу. Ели из коробки на диване. Он переключал каналы. Я положила голову ему на плечо. Было тихо и тепло. Но где-то внизу, под рёбрами, – не отпускало. Я знала: Жанна вернётся. Не сама – через Полину.
***
Прошло два месяца.
Жанна не звонила, не приходила, не писала. Полину привозил Андрей. Забирал Андрей. Тридцать один день тишины, потом шестьдесят два. Я начала думать – может, всё. Может, документы на неё подействовали.
Я ошибалась.
В январе Полина приехала на выходные. Обычная суббота – блинчики, уроки, потом мультики. Я помогала ей с математикой. Дроби. Полина морщила нос и крутила карандаш.
– Тётя Катя, а мама говорит, что вы с папой разведётесь, – сказала она, не поднимая глаз от тетради.
Я положила ручку.
– Мама говорит, что папа жалеет. Что квартиру пополам делить будете. И что мне лучше с мамой жить, потому что ты меня всё равно бросишь.
Одиннадцать лет. Ребёнку одиннадцать лет. И мать вкладывает ей в голову, что мой брак – временный, что любовь – временная, что дом – временный.
Четыре года я провела с Полиной каждые выходные. Двести восемь суббот. По восемь часов. Тысяча шестьсот шестьдесят четыре часа. Я научила её печь оладьи, завязывать шнурки бантиком, делать дроби. Я читала ей перед сном. Я стирала её кофты и гладила школьную форму. И всё это – «бросишь».
Я не заплакала. Я поняла, что давно уже не плачу из-за Жанны. Слёзы кончились где-то на третьем году. Осталось другое – тяжёлое, плотное, как камень в кармане.
– Полин, – сказала я. – Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
– Я никуда не уйду. Ни от папы, ни от тебя. Это мой дом, и ты в нём – своя. Если мама говорит другое – она ошибается.
– А если папа захочет?
– Папа не захочет. Мы с ним это решили давно.
Полина кивнула. Вернулась к дробям. Но карандаш подрагивал в пальцах.
Вечером я позвонила Жанне. Сама. Впервые за шесть лет.
– Жанна, – сказала я. – Если ты ещё раз скажешь Полине, что мы разведёмся, что я её брошу или что квартиру будут делить, – я поговорю с юристом. Не с Андреем. С юристом.
Пауза.
– Ты мне угрожаешь? – спросила Жанна.
– Я предупреждаю. Ребёнку одиннадцать лет. Она спрашивает меня про развод. Ей это в школе не задавали.
Жанна повесила трубку. Не сказала ни слова.
Я стояла у окна. Телефон в руке, экран погас. За окном – январь, снег мелкий, фонари в жёлтых кругах. Сердце стучало ровно. Ни дрожи, ни слёз. Только тот камень в кармане стал чуть легче.
Андрей спал. Я не стала его будить. Не потому что боялась – просто незачем. Это был мой разговор. Мой.
Через неделю Полина приехала снова. Привёз Андрей. Полина вошла, сняла куртку, повесила на крючок – на свой крючок, третий слева, где всегда. Прошла на кухню.
– Тётя Катя, а оладьи будут?
Я улыбнулась.
– Будут.
Она сидела за столом и макала оладьи в сгущёнку, и на секунду показалось: всё нормально. Обычная суббота. Обычная семья.
Но в воскресенье Андрей повёз Полину к Жанне и вернулся с лицом серым, как зимнее небо.
– Жанна сказала, что если я не заберу у тебя ключ, она подаст на изменение порядка общения с ребёнком.
– У меня – ключ? От моей квартиры?
– От нашей.
– Андрей. Она хочет, чтобы у меня не было ключа от квартиры, где я живу?
Он потёр лицо.
– Она хочет, чтобы всё было как раньше. Когда она решала.
Я поняла. Не документы, не деньги, не юбки по пятьсот рублей – Жанну бесило другое. Она потеряла контроль. Шесть лет она входила в эту квартиру как хозяйка, а теперь ей показали договор с печатью Росреестра. И вместо того чтобы признать, она решила давить через ребёнка.
Через подругу Жанны – Веру, ту самую рыжую – я узнала случайно. Встретила её в магазине. Вера подошла сама.
– Слушай, – сказала она тихо. – Жанна думает, что Андрей к ней вернётся. Она это всем говорит. Уже второй год.
– Мы женаты четыре года.
– Я знаю. Но она не верит. Говорит – это пройдёт.
Вера ушла. Я стояла у полки с макаронами и смотрела на пачку спагетти. «Это пройдёт». Четыре года брака, миллион двести тысяч в квартиру, двести восемь суббот с её ребёнком – и «это пройдёт».
Камень в кармане стал тяжелее.
***
В феврале Жанна нанесла последний удар.
Или – как она думала – последний.
Полина приехала на выходные в пятницу вечером. Обычно Андрей привозил в субботу утром, но Жанна попросила раньше – «у меня дела». Андрей согласился.
Полина зашла странная. Тихая. Куртку не повесила – бросила на пол. Обувь не сняла, прошла в грязных ботинках до кухни.
– Полин, ботинки, – сказала я.
Она обернулась. Глаза красные.
– Мне мама сказала тебя не слушаться.
Я присела на корточки. Посмотрела ей в лицо.
– Что случилось?
– Мама сказала, что ты плохая. Что ты украла папу. И что я не должна тебя любить. Она плакала, когда говорила.
Одиннадцать лет. Ребёнок. Мать плачет перед ней и говорит «не люби эту женщину». Жанна использовала дочь как оружие. Не в первый раз. Но в этот раз – со слезами. Со сломанным голосом. С «мама так страдает из-за неё». Прицельно. В самое больное.
Я сняла с Полины ботинки. Поставила у двери. Отвела на кухню. Налила какао – горячее, с маршмеллоу, как она любит. Полина сидела и молчала. Руки обхватили чашку.
– Полин, – сказала я. – Я не крала твоего папу. Твои мама и папа развелись, когда тебе было четыре. Я появилась через год после развода. Ты помнишь?
Она кивнула.
– Твоя мама – твоя мама. Я никогда не скажу тебе про неё плохое. Но и неправду слушать ты не обязана. Ты сама разберёшься, когда вырастешь. А пока – какао пей, остынет.
Полина всхлипнула. Один раз. Потом пила какао. Маршмеллоу расплылись белыми пятнами.
Я вышла в коридор. Достала телефон. Набрала Жанну.
– Жанна.
– Чего тебе?
– Ребёнок пришёл в слезах. Ты сказала ей не любить меня. Ты плакала перед одиннадцатилетней девочкой и рассказывала, что я украла её отца.
– Я сказала правду.
– Ты сказала ей не снимать ботинки в моём доме. Ты превратила ребёнка в посыльного для своей обиды.
– Это не твой дом. Это...
– Договор лежит в ящике стола. Росреестр. Два собственника. Если забыла – могу фото прислать.
Тишина. Три секунды. Пять.
– Ты пожалеешь, – сказала Жанна. – Я заберу Полину. Совсем. Подам в суд.
– Подавай.
Она бросила трубку.
Я стояла в коридоре. На полу – мокрые следы от Полининых ботинок. Маленькие, размер тридцать пятый. На стене – фотография Полины в новой рамке, той самой, которую я купила после того, как Жанна разбила старую.
Руки – ровно. Голос – ровно. А внутри – пусто и чисто, как после генеральной уборки. Будто шесть лет грязи наконец вымели.
Я вернулась на кухню. Полина допивала какао.
– Тётя Катя, – сказала она. – А ты правда никуда не уйдёшь?
– Правда.
Она поставила чашку. Встала. Подошла и обняла меня. Маленькие руки, тонкие, горячие от какао. Обняла крепко, как не обнимала ни разу за четыре года.
Я обняла её в ответ. Прижала. Почувствовала макушку – волосы пахли детским шампунем, яблочным.
Потом Полина пошла делать уроки. А я осталась на кухне. За окном – февраль, сумерки ранние, фонарь горит жёлтым. Чашка с остатками какао на столе. Маршмеллоу растаяли.
И вот странное: мне стало хорошо. Не «всё наладилось» хорошо, не «проблемы исчезли» хорошо. Просто – правильно. Я стою в своей кухне, в своей квартире, и ребёнок, которого я люблю, обнял меня первым.
***
Прошло два месяца.
Жанна не подала в суд. Но и не отступила.
Полину стала забирать на выходные и привозить в понедельник утром вместо воскресенья вечером. Андрей спорил – она говорила: «Пробки были». Каждый понедельник – пробки. Восемь раз подряд.
Андрей ездит к ней за Полиной один. Я не хожу. Не потому что боюсь. Потому что – незачем. Жанна при мне молчит. Она меня боится. Не меня – документы. Договор. Печать Росреестра.
Через Полину передаёт: «Скажи папе, что мама скучает». Полина передаёт. Андрей молчит.
А мне Полина на днях сказала:
– Тётя Катя, мама говорит, что ты выгнала тётю Веру из квартиры. Это правда?
– Правда, – ответила я.
– А почему?
– Потому что тётя Вера сидела за моим столом, пила мой чай и говорила, что я тут чужая.
Полина подумала.
– А ты не чужая?
– Нет. Я тут живу. Это мой дом. И твой тоже.
Она кивнула и пошла смотреть мультики.
Жанна звонит Андрею. Регулярно. Не про Полину – про «нас». «Помнишь, как мы в Турцию ездили?» «Помнишь, как Полина первое слово сказала?» Он слушает. Не перебивает. Вешает трубку и идёт ко мне.
– Она не остановится, – говорит он.
– Я знаю.
– Что делать?
– Жить. У нас есть квартира, есть Полина по выходным, есть друг друга. А у неё – воспоминания и злость.
Он обнимает. Крепко. Но я вижу: ему тяжело. Он разрывается. Дочь, бывшая жена, я. Три женщины – и он посередине.
А я – я сплю спокойно. Впервые за шесть лет. Просыпаюсь и не проверяю телефон: не звонила ли Жанна, не написала ли гадость в общий чат родителей Полининого класса. Не жду стука в дверь. Не вздрагиваю от звонка домофона.
Папка с документами лежит в ящике стола. Зелёная, с прозрачным кармашком. Тридцать шесть квитанций. Договор. Печать.
Иногда я думаю: может, зря я так. Может, надо было тихо. Не доставать документы, не звонить ей, не ставить условия. Может, Полине было бы легче, если бы я продолжала молчать.
А потом вспоминаю: «Нищенка». Шесть лет. Три-четыре раза в месяц. При ребёнке. При родителях мужа. При чужих людях.
Две тысячи четыреста юбок по пятьсот рублей.
И я думаю – нет, правильно.
Или нет?
Перегнула я тогда – когда выставила её с подругой и ткнула носом в документы? Или надо было ещё раньше?