САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
СРЕДА, 13 МАРТА 2024 ГОДА
Миша жил на Лиговском, в доме без лифта, на пятом этаже. Анна поднималась и считала ступени. Привычка включалась сама, когда она уставала. На третьем этаже на подоконнике стояла пепельница с окурками и спичечный коробок «Балабановская фабрика».
Дверь была приоткрыта. Из квартиры тянуло жареным луком.
— Разувайтесь, тапок нет, — крикнул Миша из кухни.
Анна сняла ботинки и прошла по коридору. Коридор узкий, обои в полоску, бежевые, отходили от стены у плинтуса. На вешалке висели куртка Миши и чья-то пуховая жилетка, синяя, слишком большая для Миши.
Кухня была метров шесть. Стол у окна, три табурета. Холодильник «Бирюса» гудел в углу, на нём стояла маленькая колонка «JBL» с трещиной на корпусе. Миша стоял у плиты в футболке и трениках и помешивал что-то на сковороде.
Олег сидел на табурете у стены и резал хлеб на разделочной доске, положенной на колени. Хлеб был бородинский, куски толстые и неровные.
— О, — сказал Олег. — Заходите. Я тут главный по хлебу.
На столе стояла бутылка коньяка «Арарат», три года выдержки, и три гранёных стакана.
— Рюмки были, но разбились, — сказал Миша, не оборачиваясь. — В две тысячи девятнадцатом. Новые не купил.
Анна села на свободный табурет, у окна. За окном был двор-колодец, крыши и антенны. Стекло подрагивало от ветра.
Олег налил коньяк в три стакана, на два пальца в каждый.
— Четыреста восемьдесят, из «Пятёрочки», — сказал он. — Не «Хеннесси», но на зарплату опера нормально.
— Нормально, — подтвердил Миша.
Они подняли стаканы. Анна отпила. Коньяк был тёплый и горьковатый, с привкусом дуба. Она не пила коньяк с ноября, с конференции в Бехтеревке, и там был другой, дороже и хуже.
Миша выключил плиту и поставил сковороду на стол, на газету. Газета «Метро», сентябрь 2023. Лук с томатной пастой и яйцами.
— Это что, — сказал Олег.
— Шакшука.
— Мишаня, это яичница с луком и кетчупом.
— Томатная паста, не кетчуп.
— Ладно. Яичница с луком и томатной пастой.
Анна взяла вилку и попробовала. Горячее и солёное, лук пережарен. Она не ела с двух часов, и шакшука казалась ей вкуснее, чем была.
Олег подключил телефон к колонке на холодильнике.
— Я поставлю музыку. Только не ругайтесь.
Заиграл Пригожин. «Ты как с небес подарок», те же первые такты, что в комнате 14 на Литейном в феврале. Олег откинулся к стене и закрыл глаза на секунду.
— У меня плейлист, — сказал он. — Двадцать три трека. Золотой фонд, с девяносто первого по девяносто девятый. Собирал два года.
— Два года? — переспросила Анна.
— Там сложная работа. Надо отсеять всё после двухтысячного, потому что после двухтысячного он продался. А до этого чистое золото, душа.
Миша посмотрел на Олега и ничего не сказал. Отпил коньяк.
Пригожин пел, голос был высокий, с вибрато, и колонка с трещиной добавляла хрип, которого в оригинале не было. За окном шёл дождь, мелкий, капли стучали по жестяному отливу.
Олег ел хлеб с шакшукой и рассказывал. Один трек записан с кассеты «TDK» в электричке Петербург–Выборг, ему было двенадцать, он сидел у окна и жевал бублик. Другой перезаписан с пластинки отца. На пластинке была трещина, и трещина попала в файл, и Олег её оставил.
— Почему оставил? — спросил Миша.
— Потому что без трещины песня не та. Я записал не песню, Мишаня. Я записал память.
Миша не ответил. Анна заметила, что он не усмехнулся.
Олег налил ещё. Анна не отказалась. Коньяк грел, кухня казалась теплее, стены с полосатыми обоями стояли ближе. Табурет был жёсткий, но она сидела уже полчаса и не хотела вставать.
Олег переключил трек. Медленная, с фортепиано. Пригожин пел тише.
— Олег, — сказала Анна. — Вы серьёзно считаете это хорошей музыкой?
Олег посмотрел на неё.
— Анна, — сказал он. — Это не хорошая музыка. Это моя музыка. Разница.
Анна отпила коньяк и не стала спорить.
Они сидели и ели. Олег рассказал, как в девяносто восьмом ехал с матерью в Минск, и в вагоне-ресторане играл этот альбом, весь, от начала до конца. Проводница сказала «выключите», а мать ответила «не выключим», и проводница ушла.
— Твоя мать — героический человек, — сказал Миша.
— Моя мать слушала Пригожина и Аллегрову и никого не стеснялась. Это называется внутренняя свобода.
Анна вспомнила свою мать. Мать слушала Высоцкого и Окуджаву и считала всё остальное мусором. Бабушка слушала радио, любое, без разбора. Бабушка была мудрее.
Олег долил коньяк.
— Кстати, — сказал он. — Я тут прочитал статью. Про копинговые стратегии. В интернете.
Миша посмотрел на него.
— В общем, там написано, что когда стресс на работе, надо иметь ритуал разгрузки. И я подумал: у меня есть. Пригожин и коньяк. — Он помолчал. — Я копингую.
Миша поставил стакан на стол.
Анна смотрела на Олега. Круглое лицо и маленькие светлые глаза. Серьёзное выражение, с которым он произнёс «копингую». И она засмеялась, вслух, откинувшись на табурете. Табурет скрипнул, и она засмеялась ещё, потому что табурет скрипнул.
Олег посмотрел на неё с удивлением, потом заулыбался. Миша смотрел на них обоих и тоже улыбался, тихо, одними глазами.
— Что, — сказал Олег. — Нормальное слово.
— Ненормальное, — сказала Анна, вытирая глаза. — Но спасибо.
Олег пожал плечами и отпил коньяк.
Они досидели до одиннадцати. Олег допил бутылку, Анна и Миша оставили по глотку. Плейлист дошёл до двадцать первого трека, Пригожин пел что-то про осень, и Анна не вслушивалась, просто сидела и слушала, как звук заполняет маленькую кухню с полосатыми обоями и гудящей «Бирюсой».
В одиннадцать она встала. Олег уже вызвал такси.
— Вас подвезти? — спросил он.
— Мне надо пройтись.
Миша стоял в дверях и жевал ириску.
— Осторожнее, — сказал он.
— Угу.
Она спустилась по лестнице и вышла во двор. Дождь кончился, асфальт блестел. От арки тянуло сыростью. Анна пошла по Лиговскому в сторону Невского, медленно, руки в карманах.
Я не помню, когда я в последний раз смеялась вслух.
Глава 27:
Начало: