Январь в Петербурге. В квартире на Васильевском находят молодую женщину в свадебном платье. Волосы уложены, губы подкрашены, на пальце обручальное кольцо. Две чашки чая на столике, две зубные щётки в стакане, а в рамке у лампы нет ничего.
Она не была замужем, она даже не собиралась замуж, но кто-то устроил ей свадьбу, пока она не могла возразить.
Это роман, который будет выходить здесь, на канале. Психологический триллер в лучших традициях психологических триллеров, где несколько точек зрения, короткие главы, и зимний Петербург. Если вам нравятся истории, от которых не хочется отрываться, но хочется проверить замок на двери, тогда вы точно попали по адресу.
Начинаем с пролога. Он написан от лица человека, которого вы пока не знаете. Это просто пока...
Пролог
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ВТОРНИК, 9 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
Когда чайник закипел, Виктор снял его с плиты и подержал на весу, считая до пяти. Мать всегда так делала, говорила, что крутой кипяток убивает жасмин, а нужно, чтобы жасмин раскрылся. Он не знал, правда ли это, но делал так уже двадцать лет и менять не собирался.
Он залил заварку. Жестянка «Hyson», жасминовый, развесной. Чайник был Маринин, белый, керамический, с трещиной у носика. Виктор заметил трещину ещё в ноябре, когда приходил впервые. Тогда он принёс апельсины и сидел сорок минут, слушая про заведующую в клинике и давление, про соседей сверху, которые бросают окурки на козырёк. Марина говорила, он слушал.
У него была способность слушать так, что люди продолжали, не замечая, сколько времени прошло. Она сама ему об этом сказала, на третьей встрече, в декабре, когда они пили этот же чай и она вдруг покраснела.
«Ты умеешь слушать, Витя. Редкое качество».
Он тогда промолчал, потому что не знал, что ответить, но запомнил.
Марина сидела за столом, подперев щёку ладонью. Серый халат с воротником-стойкой, шерстяные носки, раскрытая книга «Жизнь Клима Самгина», закладка на сто пятьдесят восьмой странице.
Она была красивой, но по-своему, не так, как Лена. У неё были тяжёлые тёмные волосы, короткие, до подбородка, и маленькие руки с короткими ногтями. Она стригла ногти коротко, потому что работала администратором и много печатала. Она сама это объяснила, хотя он не спрашивал.
Виктор разлил чай в две чашки. Её любимая, с незабудкой, тонкостенная, с золотым ободком, и синяя, гостевая, которую она ставила ему каждый раз. Он знал, где она стоит, на какой полке. Он знал, что мёд справа от плиты, в банке с красной крышкой, половина ложки, так она любила.
В её чашку он положил мёд, размешал и добавил немного из пузырька, который принёс с собой. Пузырёк был стеклянный, из-под корвалола, но внутри был не корвалол. Мать хранила средство в аптечке, ещё при жизни, от бессонницы. Виктор забрал его в 2009-м, когда разбирал её вещи после похорон. Забрал и не выбросил.
Марина выпила полчашки, рассказывая про новогодние смены. Её голос был ровный, чуть хриплый к вечеру. Виктор кивал. В какой-то момент она замолчала, посмотрела на него и улыбнулась, просто так, без причины. Он улыбнулся в ответ.
Через одиннадцать минут у неё отяжелели веки.
— Что-то меня… — она не договорила, моргнула медленно и ещё раз.
— Ложись, — сказал он. — Ты устала.
Она встала, качнувшись, и он придержал её за локоть, ладонь легла на серый халат, тёплая рука под тканью. Он довёл её до дивана. Диван был старый, с продавленным правым подлокотником, покрытый клетчатым пледом. Марина легла на бок и закрыла глаза. Дыхание замедлилось, и через минуту она дышала ровно, глубоко.
Ну вот и всё, Марина.
Виктор постоял над ней, глядя, как поднимается и опускается её плечо. Потом вернулся в прихожую и принёс холщовый мешок. Поставил у дивана, расстегнул, достал свёрток в папиросной бумаге. Развернул аккуратно, слой за слоем. Он не рвал бумагу, он её разворачивал.
Платье было длинное, цвета топлёного молока, с высоким воротом и мелкими пуговицами на спине. Он купил его в августе, на Удельной, у старухи, которая продавала вещи покойной сестры. Старуха сказала, что сестра выходила замуж в шестьдесят втором году. Платье висело в шкафу шестьдесят один год.
Виктор потрогал ткань тогда, прохладную, гладкую, чуть пожелтевшую сбоку, и понял, что оно подойдёт. Пятно у бедра он вывел сам, мылом «Антипятин», в четырёх водах.
Он снял с Марины халат, потом носки, сначала левый, потом правый, потом ночную рубашку. Он не смотрел на неё так, как смотрят на женщину, а так, как смотрел на раму, когда нужно было подобрать холст. Работа, к которой он готовился четыре месяца.
Платье село хуже, чем он рассчитывал. Марина оказалась мельче, чем в халате. Плечи провисли, в груди ткань собралась складками. Виктор нахмурился, подтянул пояс, подколол булавкой изнутри, застегнул все пуговицы на спине, даже две верхних, которые не были нужны. Расчесал ей волосы мягкой щёткой и уложил по пробору, налево. Волосы были короткие, и это его огорчило. В другой раз он выберет длинноволосую.
Ничего, Марина. Переезд у нас с тобой не идеальный, но ведь первый.
На безымянный палец левой руки он надел кольцо, тонкое, гладкое, червонное золото 999-й пробы. Гравировку на внутренней стороне он делал сам, в мастерской, иглой, при верхнем свете: «Навсегда. В. Л.». Кольцо пришлось по размеру. Он снял мерку месяц назад, когда она задремала перед телевизором, сидел рядом, держал её руку, а она не знала.
Дальше была кухня.
Виктор вымыл обе чашки, её с незабудкой и свою синюю, налил свежий чай, на этот раз без ничего. Отнёс чашки в комнату, поставил на низкий столик у дивана, одну ближе к Марине, другую со своей стороны.
В ванной он поставил в стакан с её зубной щёткой вторую, новую, синюю. Две щётки в одном стакане.
Так и должно быть.
На столик у дивана он поставил толстую белую свечу из «Окей», зажёг, пламя встало ровно. Рядом поставил рамку, деревянную, двенадцать на восемнадцать. Рамка была пустой, просто серый картон, ничего больше. Он прислонил её к лампе.
Мы её наполним, Марина. Со временем.
Выключил верхний свет. Остался ночник и свеча.
Виктор стоял в дверях комнаты и смотрел. Марина лежала на диване в свадебном платье. Две чашки чая на столике и свеча, пустая рамка у лампы, и в полумраке можно было не заметить, что платье велико, что плечи провисли, что на пледе осталась складка.
Плохо.
Но в следующий раз будет лучше.
Он надел пальто. В прихожей проверил мешок: папиросная бумага, щётка, пузырёк, булавки. Ничего не забыл. Дверь захлопнулась за ним, английский замок щёлкнул. Ключа у него не было, и ключ был не нужен.
На лестничной площадке второго этажа он остановился у квадратного окна в торце. За окном шёл снег, мелкий, косой, подсвеченный фонарём. Виктор стоял и смотрел секунд десять, потом тихо засвистел. Мелодия была негромкая, в несколько нот, из какого-то советского фильма, который он не мог вспомнить. Он слышал её у бабушки в посёлке под Псковом, ещё ребёнком. Она приходила сама, когда ему было спокойно.
Ему было спокойно.
Он вышел во двор. Было без двадцати десять. Снег садился на пальто и на волосы. Виктор поднял голову, посмотрел на окно четвёртого этажа. Ночник горел ровно, тускло.
Виктор застегнул верхнюю пуговицу и пошёл к арке.