САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ЧЕТВЕРГ, 7 МАРТА 2024 ГОДА
Ирина пришла в мастерскую в конце января, с зеркалом в газетной бумаге. Зеркало было овальное, в бронзовой раме, с трещиной по амальгаме. Она сказала, что это от бабушки, из квартиры на Моховой, и что рама потускнела, но выбросить невозможно.
Виктор развернул бумагу и положил зеркало на верстак. Рама была литая, с виноградными листьями, конец девятнадцатого века. Бронза окислилась до зелёного. Амальгама отслоилась у края, и в трещину виднелся чёрный задник.
— Раму вычищу, — сказал Виктор. — Амальгаму заменить не смогу, но трещину можно закрыть. Две недели.
— Сколько?
— Восемь тысяч.
Ирина кивнула и не торговалась. На ней было серое пальто, расстёгнутое, и шарф из мягкой шерсти, бежевый. Волосы тёмные и длинные, до середины спины, убраны за уши. Рост около ста семидесяти. Руки тонкие, без колец. На запястье часы, круглые, с узким ремешком.
Она заплатила аванс, четыре тысячи, наличными. Виктор выписал квитанцию на бланке, который завёл в ноябре, когда понял, что бумаги делают человека надёжным. Имя: Салова Ирина Андреевна. Телефон. Адрес -Моховая, 18, квартира 9.
Она уходила по ступенькам медленно, придерживаясь за перила. У двери обернулась.
— Спасибо. Мне вас рекомендовали, знакомая из агентства.
— Благодарю, — сказал Виктор.
Дверь закрылась. Виктор стоял у верстака и смотрел на зеркало. В потускневшей амальгаме отражался потолок, лампа и кусок его лица, правая половина. Левая терялась в трещине.
Он вспомнил, как она обернулась и придержала шарф рукой у горла. Как сказала «спасибо» тихо, прикрыв рот ладонью.
Вот так.
Зеркало он сделал за девять дней. Бронзу вычистил уксусом и полиролью, трещину заклеил с обратной стороны, раму покрыл лаком в два слоя. Ирина пришла забирать в среду, четырнадцатого февраля. Она выглядела уставшей: тёмные полукружья под глазами, губы сухие. Посмотрела в зеркало, провела пальцем по раме.
— Красиво. Как новое, только лучше.
Виктор кивнул. Он знал, что она права. Старые вещи после реставрации становятся теми, какими были задуманы. Мать говорила: реставратор возвращает.
— Вы одна живёте? — спросил он.
Ирина посмотрела на него. Не настороженно, скорее удивлённо.
— Да. Почему вы спрашиваете?
— Зеркало тяжёлое. Если нужно, я могу помочь повесить.
— Нет, спасибо. У меня сосед поможет.
Она заплатила остаток, забрала зеркало, ушла. Виктор записал её адрес в тетрадь, ту же, в которой записывал Светин график и номер квартиры Марины. Тетрадь была тонкая, в клетку, «Полиграфика», 12 листов, 24 рубля. Он хранил её в ящике верстака, под наждачной бумагой.
Следующие три недели он ходил мимо дома на Моховой. Не каждый день: в понедельник, среду и пятницу, вечером, между семью и восемью. Ирина возвращалась с работы обычно около половины восьмого. Шла от Чернышевской пешком, в сером пальто, с кожаной сумкой на плече. Подъезд был с кодовым замком, код Виктор узнал на второй раз: женщина с коляской набирала его медленно, и он стоял за ней, как будто ждал, и запомнил. 2-7-4-решётка.
Квартиру он снял на Моховой, 22, через две арки от её дома. Однокомнатная, третий этаж, через «Авито» за восемнадцать тысяч в месяц. Хозяин жил в Выборге, ключи передал через ящик на почте. Виктор заплатил за два месяца.
Обставлял он её четыре дня. Шторы, кремовые, из «Леруа Мерлен», те же, что на Таврической. Скатерть, белая, хлопковая. Две чашки с розами, из той же комиссионки на Литейном, ещё одна пара за семьсот рублей. Чай «Hyson», жасминовый. Щётки и свеча, рамка на столике. Всё на своих местах.
Одно было новое. На прикроватном столике, рядом с рамкой, Виктор положил карточку. Белый картон, плотный, без линовки, 10 на 15 сантиметров. Он купил десять таких в «Буквоеде» на Невском за сто двадцать рублей. На карточке он написал перьевой ручкой, чёрными чернилами, ровным почерком:
«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.»
Он перечитал. Строчка была ровная, буквы прямые, без наклона. Почерк не его обычный, а тот, которому учили в школе, чистописание, третий класс, пропись с наклонными линиями. Виктор умел писать двумя почерками. Рабочий был мелкий и быстрый, для квитанций. Этот был медленный и чёткий, для неё.
Толстого он выбрал не случайно. Фраза была о семье, о счастье и о том, что несчастье всегда уникально. Виктор думал об этом долго. Марина жила одна, звонила матери по воскресеньям, работала в библиотеке. Света хотела учиться, но не могла себе позволить, и тот ожог на руке был от мужа, бывшего, который бил её один раз и которого она выгнала сама. Каждая из них была несчастлива по-своему.
Ирина тоже. Он видел это по тому, как она приходила домой: медленно, не доставая ключи заранее, как будто не торопилась войти. По тому, как окна её квартиры горели допоздна, до двух, до трёх ночи.
Она жила одна, и ей не нравилось.
Он понимал.
В четверг, седьмого марта, Виктор позвонил ей в шесть вечера. Номер был в тетради.
— Ирина Андреевна, добрый вечер. Это Виктор Ланской, реставратор. Вы приносили зеркало в январе.
— Да, помню. Здравствуйте.
— Я звоню, потому что нашёл к вашему зеркалу подвеску - бронзовый крючок, того же литья. Он был в партии, которую мне привезли на прошлой неделе. Если хотите, могу показать. Я сегодня работаю допоздна.
— Сегодня? — Она помолчала. — Ладно, я могу зайти после восьми. Вы на Садовой?
— Нет, я сейчас на другом адресе, тут рядом с вами. Моховая, двадцать два, третий этаж, квартира девять. Я здесь делаю ремонт клиенту. Зайдите, это две минуты.
— Хорошо. В восемь.
Виктор положил трубку. Часы показывали шесть ноль четыре. У него было два часа.
Он вскипятил чайник, заварил чай в обе чашки. В её чашку добавил содержимое капсулы, половину, как со Светой. Размешал, зажёг свечу, поправил скатерть. Проверил, что платье висит в шкафу, завёрнутое в бумагу. Креп-жоржет, кремовый, с кружевом. Третье платье. Для Ирины оно будет впору, он видел её фигуру в пальто и без пальто, когда она снимала его в мастерской. Сорок четвёртый размер, рост сто семьдесят. Платье сядет.
Подвеску он положил на столик у двери. Она была настоящая, бронзовая, от другой рамы, не от её зеркала. Но Ирина этого не заметит, потому что литьё похоже, и Виктор обработал крючок той же полиролью, что и раму. Запах совпадал.
Ирина позвонила в домофон в три минуты девятого. Виктор открыл.
Она вошла в пальто и шарфе. Увидела стол, чашки, свечу.
— Вы тут живёте?
— Нет, работаю. Но чай всегда держу. Садитесь, я покажу подвеску.
Ирина села. Взяла чашку. Виктор сел напротив и стал рассказывать про литьё и бронзу, про то, как отличить фабричное от ручного. Ирина слушала, кивала, пила чай.
Через двадцать минут она потёрла глаза.
— Извините, я что-то устала сегодня. День был длинный.
— Ничего. Допейте чай, станет лучше.
Она допила. Поставила чашку, руки легли на стол ладонями вниз, как его руки, и Виктору это понравилось.
Через три минуты она сказала, что ей нехорошо. Через пять перестала говорить. Глаза закрылись мягко, голова наклонилась набок. Виктор встал, обошёл стол, осторожно подхватил её под руки и перенёс на кровать.
Платье он надел медленно. Креп-жоржет лёг хорошо, как он и думал: ровно в плечах, кружево на груди, подол до щиколотки. Застегнул молнию на спине, медную, она работала без заедания. Причесал волосы гребнем, материным. Тёмные волосы были гуще, чем у Светы, и гребень проходил тяжелее, но ложились они ровно, двумя потоками, вдоль плеч.
Помада и кольцо, руки на груди. Свеча горела. Рамка на столике, пустая, а рядом с ней карточка с Толстым.
Виктор отступил на шаг и посмотрел.
Ирина лежала в кремовом платье, с тёмными волосами на подушке, и выглядела спокойной. Кольцо сидело на пальце плотно. Свечa горела ровно, без копоти. Карточка белела на столике, чёрные буквы чётко читались в свете свечи.
Он сел на стул. Посидел минуту, может две. Было тихо, только дыхание, которое становилось реже.
Карточку он оставил сознательно. Она найдёт её - та, другая, которая придёт осматривать. Женщина, которая читает людей. Она прочитает фразу и поймёт. Поймёт, что каждая из них была несчастлива по-своему, и что он забрал это несчастье, как забирают сломанную вещь, чтобы починить.
Она поймёт.
Виктор встал, вымыл свою чашку, протёр стол. Капсулу убрал в карман. Надел пальто и проверил кран, задёрнул шторы. У порога обернулся. Ирина в кремовом платье, свеча и рамка, карточка белеет на столике. Всё на месте.
Он вышел, закрыл дверь. На лестнице было темно и пахло краской, кто-то красил перила на втором этаже. Виктор спустился и вышел во двор. Моховая, фонари. Минус два, без ветра.
Он пошёл к Садовой. На углу Моховой и Пестеля остановился и посмотрел назад, на окна третьего этажа. Штора задёрнута, за ней слабый свет свечи.
Теперь она знает, что я её ищу.
Глава 24
Начало