САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
СУББОТА, 9 МАРТА 2024 ГОДА
На лестнице пахло краской. Кто-то красил перила на втором этаже, краска была масляная, зелёная, и запах стоял густой, заполнял подъезд снизу доверху. Анна поднималась на третий, не касаясь перил.
Дверь квартиры девять была приоткрыта. Палыч стоял у порога с планшетом и заполнял бланк синей шариковой ручкой. Увидел Анну, кивнул на коробку с бахилами.
Она надела бахилы и перчатки, вошла.
Квартира была однокомнатная, метров двадцать пять. Шторы кремовые, задёрнутые, свет сквозь них шёл ровный и молочный. На столе стояли две чашки с розами по фаянсу и коробка «Hyson», зелёный, жасминовый. Чайник электрический, шнур свёрнут. Скатерть белая, хлопковая, без единой складки.
Третий раз.
Одна чашка вымыта, без следа чая на стенках. Во второй оставался тёмный осадок на дне. Палыч уже взял пробу, маркировка на пакете читалась от двери: «Ч-2, содержимое, кухня».
Анна прошла к кровати.
Женщина лежала на спине, руки на груди, пальцы переплетены. Тёмные волосы расчёсаны вдоль плеч, густые, ниже ключиц. Платье кремовое, креп-жоржет, с кружевом, подол до щиколотки. Губы подкрашены, тон светлый, бежевый. На безымянном пальце левой руки кольцо.
Платье сидело ровно.
На Васильевском, в январе, первое платье было велико в плечах, подол складками на полу. На Таврической лучше, но пуговицы на спине застёгнуты через одну, верхняя не доставала. Здесь всё село: в плечах, по талии, по длине. Молния на спине закрыта до конца, Анна видела это, не переворачивая тело.
Точнее. Каждый раз точнее.
Свеча на блюдце у кровати, потухшая, воск натёк и застыл белой каплей. Рамка, деревянная, двенадцать на восемнадцать, без фотографии.
И рядом с рамкой, на том же столике, лежала карточка.
Анна наклонилась.
Белый картон, плотный, десять на пятнадцать сантиметров. Чёрные чернила, перьевая ручка. Почерк ровный, без наклона, буквы крупные, каждая выписана отдельно.
Она прочитала вслух, негромко:
— «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.»
Выпрямилась. Посмотрела на рамку, на свечу, на лицо женщины.
— Палыч.
Он появился из коридора.
— Карточку снимали?
— Нет. Так лежала. Сфотографировал, но не трогал, ждал вас.
— Спасибо.
Анна присела на корточки. Карточка лежала параллельно рамке, в двух сантиметрах от края столика. Положена ровно, не брошена и не сдвинута.
На Васильевском и на Таврической он не оставлял ничего написанного. Те же предметы каждый раз, тот же порядок и та же тишина вычищенной квартиры. А здесь оставил.
Анна встала, достала телефон, сфотографировала карточку дважды: целиком и крупно, буквы. Убрала телефон.
Миша стоял у окна, отодвинув штору, смотрел во двор. Куртка расстёгнута, IQOS в нагрудном кармане. Он был здесь с утра. SMS пришло в шесть сорок три: «Третья. Моховая 22, кв. 9. Приезжайте.» Анна приехала к девяти.
— Миша.
Он повернулся.
— Идите сюда.
Миша подошёл к столику. Анна показала на карточку.
— Прочитайте.
Он наклонился. Прочитал. Выпрямился.
— Толстой?
— «Анна Каренина», первая строчка.
Миша посмотрел на неё, потом на карточку.
— Раньше не оставлял.
— Нет.
— Пишет нам?
— Не нам.
Миша подождал.
— Мне, — сказала Анна.
Он не стал спорить. Достал блокнот из заднего кармана, записал, убрал.
Анна обошла квартиру. В ванной две зубные щётки в стакане, серая и голубая. Мыло жидкое, «Чистая линия», полотенце сухое на крючке. В шкафу пусто, только вешалки пластиковые. На подоконнике ничего. В прихожей пара женских туфель, чёрных, тридцать восьмого размера. Ирининых.
Женщину звали Ирина Салова, тридцать один год, рекламное агентство на Невском. Не вышла на работу в пятницу, коллега звонила девять раз, потом написала заявление. Участковый пробил телефон, последний сигнал шёл с Моховой. По адресу Моховая, 18 Ирина жила одна, соседи видели её в четверг вечером. Миша проверил съёмные квартиры поблизости через «Авито» и реестр, нашёл Моховую 22, позвонил хозяину в Выборг, тот продиктовал код домофона.
Анна вернулась к кровати.
Ирина Салова лежала спокойно. Лицо расслабленное, веки закрыты мягко, лоб без единой складки. Туинал давал именно это. Розина объяснила ещё в январе, после вскрытия Марины: барбитурат угнетает дыхательный центр, человек засыпает и не просыпается, мышцы расслабляются, лицо остаётся таким, каким было в момент засыпания.
Она пила чай. Через полчаса перестала говорить.
Анна наклонилась к кольцу. «Навсегда. В. Л.» Мелкие буквы, нанесённые вручную, иглой. Третье кольцо с той же гравировкой.
Она выпрямилась и посмотрела на комнату. Всё знакомое: шторы и чашки, скатерть и рамка без фотографии. Но карточка была впервые.
Миша подошёл.
— Анна Юрьевна. Толстой, почерк, карточка. Если он пишет вам, значит, он перешёл в диалог.
Анна смотрела на столик. Белый картон, чёрные буквы на белом.
— Нет. Не в диалог.
— А куда?
— В диалоге ждут ответа. Он ответа не ждёт.
За шторой проехала машина по мокрому асфальту, длинный шелест, и снова тихо.
— Три попытки, и каждая точнее предыдущей, — сказала Анна. — Платье подходит лучше, квартира чище. Ритуал отработан. Три раза почти правильно, но «почти» его не устраивает.
Миша ждал.
— Карточка — это не начало разговора. Он не хвастается и не дразнит. Он говорит: я знаю, что вы смотрите. И мне всё равно, потому что следующая будет другой.
— Другой?
— Той, которую ему не нужно будет искать. Которая придёт сама.
Анна отвернулась от столика.
— Он перешёл в ожидание.
Глава 25
Начало