САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ПОНЕДЕЛЬНИК, 11 МАРТА 2024 ГОДА
Миша припарковал «Форд» на Садовой, у прачечной, в том же месте, что и в январе. Вышел, запер машину, поднял воротник. Март выдался мокрый, снег подтаивал у бордюров и стекал в решётки ливнёвок, под ногами хлюпало. Десять утра, понедельник.
Список мастерских лежал на заднем сиденье, но Миша его не взял. Он знал маршрут наизусть. Девять мебельных, четыре иконных, остальные по музыке и «прочее». Беркутов в пятницу велел пройти по второму кругу с новыми вопросами. После третьей жертвы появились карточка с Толстым и почерк, которых в январе не было.
Первые две мастерские он объехал с утра. Армянин на Среднем проспекте сказал то же, что в январе, слово в слово, а на вопрос о каллиграфии посмотрел так, как будто Миша спросил его про балет. Женщина на Большой Пушкарской вспомнила, что видела статью в «Фонтанке», и спросила, правда ли, что маньяк одевает жертв в свадебные платья. Миша не ответил.
Третья - Ланской на Садовой.
Миша сам не мог объяснить, почему начал именно с этих трёх. Две первые были ближайшими к Моховой, это логично. Но Ланской был на другом конце Садовой, далеко от Моховой. Но в блокноте рядом с его фамилией стояла пометка, сделанная в Выборге, в машине, когда Алиса спала на заднем сиденье: «лаванда, дерево». Два слова, без объяснения. Миша перечитал их утром и решил заехать.
Вход со двора, между прачечной и магазином электрики. Железная дверь, ступеньки вниз. Миша постучал по косяку.
— Открыто.
Он спустился. В мастерской пахло лаком и лавандой, как в январе. На верстаке лежал стул с гнутой спинкой, перевёрнутый ножками вверх, одна ножка обмотана тряпкой. На полках те же банки с морилкой, кисти в жестянках, стамески. Календарь «Эрмитаж 2024», март, Матисс. Окно под потолком впускало косую полосу света, и пыль висела в ней, мелкая, медленная.
Виктор стоял у полки и раскладывал щётки по размерам. Та же клетчатая рубашка, рукава закатаны. Обернулся, увидел Мишу и кивнул.
— Здравствуйте. Зарубин, верно?
— Верно. Память хорошая.
— Имена запоминаю, а лица хуже. — Он положил щётку на полку. — Проходите. Кофе?
— Давайте.
Миша сел на тот же стул с гнутой спинкой, что и в январе. Спинка легла под поясницу, удобно. Виктор включил чайник «Бош», достал с полки две чашки: коричневую, свою, с трещиной на боку, и голубую, гладкую, без рисунка. Насыпал «Нескафе» в обе, залил. Поставил голубую перед Мишей. Ложки не было, и он подал пластиковую палочку, из тех, что берут в кофейных автоматах.
— Сахар?
— Нет, спасибо.
Миша размешал и отпил. Горько, крепко, без сахара. Чашка была гладкая и лёгкая, как будто только из магазина.
— У нас третья, — сказал Миша. — В субботу нашли.
— Я читал, — сказал Виктор. Он сел на табурет у верстака, обе руки на колене, коричневая чашка в правой. Лицо было спокойное, но бледнее, чем в январе. Круги под глазами, тёмные, и веко, левое, опускалось чуть заметнее. — Ужасная история.
— Мы обходим реставраторов заново. Другие вопросы, после третьей.
— Задавайте.
— Кто-нибудь из ваших клиентов заказывал рамки двенадцать на восемнадцать повторно? Больше одной за полгода?
Виктор подумал. Отпил кофе, поставил чашку.
— Нет. Рамки редкий заказ, как я вам говорил. Одна за два-три месяца. Повторных не припомню.
— А комиссионные магазины? Кто-нибудь из знакомых работает со старыми вещами? Платья, ткани, фарфор?
— Я по тканям не специалист. Знаю пару комиссионных, куда сам хожу за фурнитурой, но там мебельное. Старые платья, это другой мир, я в нём не разбираюсь.
— Ещё вопрос. У третьей жертвы нашли записку, от руки. Аккуратный почерк, перьевая ручка. Вы кого-нибудь из реставраторов знаете, кто пишет каллиграфически?
Виктор пожал плечами.
— Кто работает руками, обычно пишет аккуратнее. Но каллиграфия — это навык. Я-то сам пишу квитанции и всё, почерк рабочий, некрасивый. — Он усмехнулся коротко, одними губами. — Перьевой ручки у меня вообще нет.
Миша кивнул. Отпил кофе. Голубая чашка нагрелась в ладонях, гладкая, без шероховатости.
— А зеркало ваше доделали? — спросил он. — Которое на верстаке стояло в январе, овальное.
— Доделал. Клиентка забрала в феврале. — Виктор посмотрел на верстак, на стул с тряпкой. — Хорошая была рама, орех, конец девятнадцатого века. Жалко было отдавать.
— А клиентка кто?
— Женщина, через знакомых пришла. Зеркало бабушкино, трещина по амальгаме. Обычный заказ.
Миша записал в блокноте: «Зеркало - клиентка, февр. Через знак.» Записал машинально, без задней мысли. Виктор не дёрнулся, не посмотрел на блокнот. Пил кофе, ровно, двумя руками.
— В общем-то, всё, — сказал Миша. — Спасибо за кофе.
— На здоровье. Заходите, если будут вопросы.
Миша встал. Поставил голубую чашку на полку, рядом с коричневой. Прошёл к двери. У порога замедлил шаг.
Мастерская выглядела так же, как в январе. Те же полки, те же банки с лаком и морилкой, те же стамески на крючках. Чисто, аккуратно, ни одной лишней вещи. Мастерская человека, который убирается каждый вечер.
Каждый вечер.
Миша обернулся.
— Ланской, вы вообще когда-нибудь тут бардак устраиваете?
Виктор посмотрел на него и улыбнулся, на этот раз шире, почти тепло.
— Мать говорила: мастерская - это лицо. Если в мастерской беспорядок, значит, в голове тоже.
— Умная женщина была.
— Да. Умная.
Миша кивнул и поднялся по ступенькам. Двор, мокрый воздух, прачечная гудела за стеной. Он достал IQOS, посмотрел на стержень, предпоследний. Закурил. Дым уходил в серое небо, и пахло мокрым бетоном.
Он сел в «Форд», завёл двигатель, включил обогрев. Достал блокнот, написал: «Ланской В. А. Повторно. Чисто. Рамки повт. — нет. Комисс. — нет. Каллиграфия — отриц.»
Поставил точку и посмотрел на запись. Всё верно. Ланской спокоен, отвечает ровно, не путается. Кофе предложил сам. Имя запомнил. Нормальный мужик.
Нормальный мужик.
Миша убрал блокнот. На пальцах остался запах — лак и что-то сладковатое, от чашки. Лаванда. Та же, что в январе, только в январе он отметил и забыл, а теперь не забывал. Запах сидел на руках, на пальцах, которыми он держал голубую чашку, и не уходил.
Что-то в этой лаванде не так.
Он выехал на Садовую и повернул к Невскому, в четвёртую мастерскую по списку.
Глава 26
Начало