Ужин проходит в атриуме ее дома. Дом Ливии — не самый богатый в Помпеях, но добротный. Атриум с мраморным бассейном для дождевой воды, триклиний с расписными стенами , кухня с огромным очагом. В саду растут розы и лавр.
Стол накрыт просто, но со вкусом: жареная рыба, свежие овощи, лепешки, вино из ее виноградника. Гай сидит в углу, играет с деревянным мечом, который вырезал ему дед. Марк приносит с собой амфору с оливковым маслом — подарок.
Он готовит сам. И готовит хорошо — лучше, чем она ожидала. Он приносит с собой корзину с припасами: оливки, сыр, мед, какие-то травы, которых Ливия не знает. Он колдует у очага, помешивает что-то в глиняном горшке, напевая под нос греческую мелодию.
— Ты умеешь готовить? — удивленно спрашивает Ливия.
— Жена научила. — Он грустнеет на мгновение. — Она была хорошей хозяйкой.
— Она умерла?
— При родах. Семь лет назад. Девочку спасли, ее — нет.
Ливия молчит. Она знает эту боль. Не ту — другую. Боль потери, которая не уходит, а просто становится привычной.
Он говорит о дочерях: старшая, Флавия, уже помогает в лавке; младшая, Лидия, рисует на амфорах цветы, портит товар, но руку на нее поднять не получается. Говорит о торговле: в этом году амфоры плохо идут, потому что из Египта привезли дешевые кувшины. Говорит о погоде: жара не спадает уже две недели, и Везувий дымит сильнее обычного.
Он не жалуется. Не просит денег. Не пытается рассказать, какой он несчастный. Просто есть рядом. Ест. Пьет вино. Иногда смотрит на нее.
Вера внутри Ливии чувствует, как медленно, очень медленно, расслабляются мышцы плеч. Это пугает ее — и Ливию, и ту, что наблюдает. Расслабление — это потеря контроля. А она не теряет контроль. Никогда.
— Ты молчишь, — говорит Марк.
— Думаю.
— О чем?
— О том, почему ты здесь. Я не привыкла к гостям.
— Может быть, потому что ты никого не приглашаешь?
— Может быть.
Он улыбается. У него добрая улыбка — та, которая появляется не от ума, а от сердца.
— Ты не такая страшная, как о тебе говорят, — говорит он.
— А что говорят?
— Что ты железная. Что ты не плачешь. Что ты не улыбаешься.
— Это правда.
— Нет. — Он наклоняется ближе. — Ты просто не показываешь. Но это не значит, что тебя нет.
Ливия чувствует, как что-то шевелится в груди. Она подавляет это чувство. Но оно не уходит.
После ужина Марк играет с Гаем. Мальчик сначала прячется за мать, потом осторожно выглядывает. Марк достает из сумки маленькую деревянную лошадку — вырезанную своими руками. Протягивает мальчику.
— Держи.
Гай берет игрушку, сжимает в кулаке. Смотрит на Марка долгим, серьезным взглядом. Потом говорит — впервые за вечер:
— Спасибо.
Ливия видит, как глаза Марка теплеют. И чувствует, как что-то внутри нее — стена, которую она строила столько лет — дает первую трещину.
Через месяц Марк переезжает к ней.
Начинается все хорошо. Он помогает на винограднике — собирает оливки, чинит амфоры, торгуется с перекупщиками. Он играет с Гаем — учит мальчика писать на восковых табличках, рассказывает ему вслух истории и сказы, услышанные на рынке . Гай начинает говорить больше. Сначала односложно, потом целыми фразами.
Ливия видит, как сын тянется к Марку, и это одновременно радует и пугает ее. Она боится привязанности. Привязанность — это уязвимость. Уязвимость — это боль.
Она пытается быть мягче. Пытается иногда спрашивать его мнение. Пытается не контролировать каждую мелочь. Но старые привычки сильнее.
— Что ты думаешь об этом? — спрашивает она однажды, показывая торговый контракт.
— Я думаю, что ты разбираешься лучше, — отвечает Марк.
— Я спрашиваю твое мнение.
— Мое мнение — что твое мнение лучше.
Она вздыхает. Она не хочет его подавлять, но само ее существование давит на него.
Однажды вечером, сидя у очага, Марк пьет больше обычного. Вино льется рекой. Он мрачен, замкнут, не смотрит на нее.
— Ты подавляешь меня, Ливия, — говорит он наконец.
— Что? — Она не понимает.
— Ты все решаешь сама. Ты никогда не спрашиваешь моего мнения.
— Я спрашивала. Ты сказал: «Тебе виднее».
— Потому что боюсь ошибиться. — Он сжимает кубок. — Рядом с тобой любая ошибка — наказание Богов. Ты не прощаешь. Ты даже не замечаешь, что я могу ошибаться. Ты просто… делаешь все сама.
— Я не могу быть слабой, — говорит она, и голос ее тверже, чем она хотела бы. — У меня сын. Хозяйство. Рабы. Если я ошибусь, все рухнет.
— А я? — Он смотрит на нее. В его глазах — боль, которую она не знала, как лечить. — Я для тебя кто?
— Ты… тот, кто рядом.
— Не чувствую.
Она хочет сказать что-то теплое. Что-то, что удержит его. Что-то вроде: «Ты нужен мне. Ты нужен Гаю. Без тебя мы снова будем одни». Но слова застревают в горле. Она не умеет их говорить. Ее научили выживать, а не любить. Строить стены, а не открывать двери.
Он уходит через две недели.
Бросив через плечо слова на греческом (он знал, что она читает по-гречески):
- Ты слишком много для меня. Прости. Я не могу быть тенью. Я не могу быть меньше. Я устал доказывать, что я чего-то стою. Ты не виновата. Ты просто такая. И я не выдерживаю.
Ливия смотрит ему вслед, сжимая в руках счета для торговцев, потом медленно рвет их. Гай стоит в дверях, наблюдая за взрослыми.
— Мама, ты плачешь?
— Нет, — говорит она. — Я никогда не плачу.
Она лжет. Она плачет. Но делает это ночью, когда Гай спит. Уткнувшись в подушку, чтобы не было слышно. Плачет в первый раз за три года.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало тут
продолжение тут