НАЧАЛО РАССКАЗА:
Сделав несколько глотков воды из бутылки, которую Елена всегда носила с собой, она попыталась найти хоть какой-то выход из этого положения.
Тем временем в кабинете, где проходил консилиум, врачи откровенно недоумевали.
— Что стряслось с нашей талантливейшей кардиохирургией? — удивлённо спросил главный анестезиолог клиники, разводя руками. — Никогда не видел её в таком состоянии.
— Надо параллельно вновь и вновь перепроверять все анализы. Ведь с её картой всё в полном порядке. Хоть сейчас можно проводить операцию, — поддержал его коллега.
— Да, так оно и будет правильно. Очень странное поведение у Елены Петровны сегодня, — вторила им гематолог, женщина средних лет, весьма уважаемый в клинике специалист. — Никогда раньше за ней ничего подобного не водилось, чтобы она так старалась с себя ответственность скинуть, да ещё и с таким упрямством.
Заведующий лишь промолчал, задумчиво постукивая ручкой по столу. На самом деле он догадывался, что за всей этой странной клоунадой Елены скрывается что-то совершенно другое, возможно, нечто глубоко личное, что и заставляет его лучшую ученицу вести себя так неординарно. Борис Ильич прекрасно понимал: сложность данного клинического случая чересчур преувеличена, и сценарий, который она разыгрывает перед коллегами, имеет под собой совсем не медицинскую подоплёку. Пожилой мужчина решил, что как только у него появится удобная возможность, он непременно расспросит о причинах случившегося саму Елену, но только наедине и без лишних свидетелей.
Когда консилиум уже подходил к концу, Кожевникова, собравшись с духом, озвучила свой вердикт:
— Я считаю, что наилучшим решением будет назначить на проведение этой операции доктора Григорьева. Он молодой, но очень перспективный специалист, и я уверена, что он справится.
Остальные коллеги не стали больше спорить: они уже поняли, что их слова не сыграют в происходящем никакой значительной роли, и потому просто смирились, хотя так до конца и не поняли, что же побудило их ведущего специалиста принять столь спорное и неожиданное решение.
Оставшись одна, Елена глубоко вздохнула с облегчением и одновременно со стыдом. «Переложила на другого, как неудобную ношу», — с горечью подумала она, прикрыв глаза. Операцию любовницы мужа женщина доверила коллеге и не сомневалась в его успехе. Выбранный молодой врач уже успел зарекомендовать себя как отличный кардиохирург, и пусть пока что звёзд с неба не хватал, но Елена была уверена: уж с этой патологией он точно справится.
«Пожалуйста, пускай у этой Стрельцовой всё пройдёт нормально, — мысленно взмолилась женщина, глядя в потолок. — Мне ужасно стыдно за свою слабость, честное слово. Но для меня эта операция — слишком тяжёлое испытание, я просто не выдержу».
Операцию Полине назначили через три дня — после дополнительной серии анализов, на которых так настаивала Елена. При этом, хоть она и передала пациентку другому врачу, ей всё же хотелось максимально контролировать ход лечения. Периодически Елена заглядывала в палату к Стрельцовой и интересовалась, как та себя чувствует, чем та была искренне удивлена.
Елена сама до конца не понимала, зачем это делает. Но чем больше она присматривалась к лицу Полины, тем сильнее её охватывало странное беспокойство. И дело было не только в том, что она столкнулась с ней около кабинета мужа. Во внешности пациентки кардиохирург находила что-то смутно знакомое, как будто в далёком прошлом она уже общалась с этой девушкой. Или видела её на старых семейных фотографиях, которые бережно хранились в альбомах её матери.
«Возможно, мы действительно уже встречались раньше, — размышляла Елена, сидя за рабочим столом. — Просто ни одна из нас об этом не помнит. Или помнит, но смутно».
Вечером после работы, уложив Матвея спать и дождавшись, пока он уснёт, Елена осторожно вытащила из кладовки старую коробку с фамильными памятными вещами. В ней, среди прочего, хранились целых три толстых фотоальбома — снимки почти всех её родственников и друзей семьи. Денис в тот вечер снова отсутствовал — уехал в очередную командировку, чем женщина была даже рада. Она не спеша разложила десятки фотографий на своей постели, пытаясь среди запечатлённых на них людей отыскать знакомое лицо, которое никак не давало ей покоя.
Примерно час спустя, переворачивая страницу за страницей, Елена с замиранием сердца взяла в руки небольшую потёртую фотокарточку. На ней были запечатлены она с мамой и Пётр Андреевич Соколов — её отчим — с маленькой дочкой на руках.
— Ничего себе, — тихо выдохнула Елена и принялась внимательно рассматривать остальные снимки, где был запечатлён этот мужчина.
На нескольких из них также была та самая пятилетняя Полечка — так ласково называли девочку в семье. Она недолго была сводной сестрой Елены — всего около года, когда её мать снова вышла замуж. Елене тогда только исполнилось семнадцать, она закончила школу и готовилась к поступлению в медицинский университет. Пётр Андреевич был хорошим отчимом, хоть и не мог, конечно, заменить родного отца, которого Елена почти не помнила. Но мужчина старался быть внимательным и дружелюбным, никогда не повышал голос и искренне заботился о них. Но что ещё более важно, он прекрасно относился к матери Елены, делая её счастливой.
После смерти родной матери Полины от внезапного сердечного приступа Пётр Андреевич остался воспитывать дочь в одиночку. Когда они с мамой Елены начали жить вместе, Полечка быстро привязалась к ней. И будущий кардиохирург совершенно спокойно приняла появление в своей жизни маленькой сестрёнки. У неё никогда не было младших братьев или сестёр, так что она могла часами играть с Полиной в куклы и читать ей книжки, когда готовилась к поступлению, делая перерывы в занятиях.
К сожалению, тот счастливый и безмятежный период закончился слишком быстро и трагично. Всего через год после того, как отчим с дочкой переехали к ним, с маленькой Полиной случился чудовищный несчастный случай. Дело было летом, в самый разгар отпусков. Пётр Андреевич предложил Елене и её матери сходить с ним в поход в живописные места, о которых давно рассказывали знакомые. Обе согласились, но маленькая Поля категорически отказалась оставаться дома одна на целые выходные. Она упрашивала папу взять её с собой, и хотя тот поначалу был против этой затеи, мать Елены, сжалившись над девочкой, всё же уговорила отчима согласиться. Впоследствии она очень корила себя за эту сердобольность, считая себя виноватой в случившемся.
Первый день прошёл просто отлично. Они держались все вместе и наслаждались чудесными лесными видами неподалёку от бурной реки, которую обрамляла живописная скальная гряда. Горный массив был похож на природный конструктор из гигантских каменных плит, и Елена с мамой восхищались этим удивительным творением природы, делая снимки на память. Вечером семья поставила две палатки: в одной из них должен был ночевать отчим, в другой — мама, Елена и маленькая Поля. Ничто не предвещало беды, вечер был тихим и звёздным.
Но глубокой ночью в той местности внезапно разыгралась страшная гроза. Раскаты грома были такой силы, что, казалось, земля дрожала. Здорово напуганная крошка Поля плакала и не могла уснуть, и мать Елены почти до полуночи успокаивала девочку, баюкая её на руках и шепча ласковые слова. А утром, когда рассвело и гроза стихла, в женской палатке оказалось лишь двое: мать Елены и она сама. Никто не знал, куда подевалась маленькая Поля.
Пётр Андреевич буквально перерыл несколько километров территории вокруг лагеря, обыскал каждый куст и каждый камень, но ребёнок словно в воду канул. Позже полиция выдвинула предположение: девочка, испугавшись грозы, решила спрятаться среди скал, но в кромешной тьме поскользнулась на одном из мокрых уступов и упала в бурную реку. При этом тело малышки так и не нашли — следователь ссылался на стремительное течение в тех местах, которое сильно затрудняло работу водолазов.
Отец Полины был безутешен и наотрез отказался принимать возможную гибель своей единственной дочки. Пётр Андреевич поседел буквально за одну ночь — его густые русые волосы стали пепельно-седыми. Мать Елены испытывала постоянное давящее чувство вины за то, что так неосмотрительно решила взять с собой маленькую девочку в это проклятое место.
— Куда я только смотрела, господи, — сокрушалась она постоянно, днями и ночами прокручивая в голове тот роковой момент. — Как же я могла допустить такое…
Полине было всего пять, совсем кроха. С Петром Андреевичем после этого ужасного случая они довольно быстро расстались. И хотя отчим ни в чём не винил мать Елены и никогда не позволял себе даже тени упрёка в её адрес, женщина так и не смогла смириться с тем, что из-за неё, как она искренне считала, погибла маленькая невинная девочка. Сам Пётр Андреевич так и не похоронил дочь и отказывался верить в её смерть, поэтому дело Полины постепенно перешло в статус пропавшей без вести. После ухода мужчины из семьи они с мамой больше никогда и ничего о нём не слышали. Только один единственный раз, уже много лет спустя, кто-то из общих знакомых рассказал матери, что видел их бывшего отчима пьяным на автобусной остановке, совершенно опустившимся человеком. Мать тогда тяжело вздохнула и ушла в себя, замкнулась — и вот тогда-то Елена впервые заметила, что Ксения погружается в глубокую депрессию, из которой потом долго не могла выбраться.
Держа фотографию маленькой Полины в руках, Елена могла бы поклясться чем угодно: её сводная сестра и Полина Стрельцова — это один и тот же человек. В пользу этого предположения говорила также небольшая родинка над левой бровью, присутствовавшая и у сегодняшней пациентки, и у той самой девочки со старого снимка. Сомнений почти не оставалось.
— Надо срочно сделать тест ДНК, — твёрдо сказала себе Елена, откладывая фотографии в сторону. — Если это правда и Пётр Андреевич ещё жив, он непременно должен узнать, что его дочь вовсе не погибла двадцать лет назад.
На следующий день она снова зашла в палату к Полине, стараясь держаться как можно более естественно и профессионально.
— Понимаю, это может прозвучать странно, — начала она осторожно, присаживаясь на край стула у кровати, — но мне совершенно необходимо узнать: у вас в детстве были какие-нибудь проблемы с сердцем? Может быть, у кого-то из ваших кровных родственников наблюдалась похожая патология?
Елена сидела около постели Полины, держа наготове блокнот и ручку, хотя на самом деле ей хотелось как можно подробнее расспросить девушку о её прошлом, о том, что она помнит из раннего детства.
— Не знаю, честно говоря, ничего не помню, — отрывисто и как-то настороженно откликнулась пациентка, и по её лицу мгновенно пробежала тревожная тень. — Я в детском доме выросла, а там в наследственных болезнях особенно не разбираются, доктор. Там вообще мало кто разбирается в чём-либо.
Елена с досадой захлопнула блокнот и отложила его в сторону. Она была разочарована тем, что Полина даже не пытается ничего вспомнить из своего раннего детства, хотя, возможно, для неё это были слишком болезненные воспоминания. Хотя Елена понимала и другое: жизнь в приюте — это кошмар, который любой из выросших там сирот с радостью хотел бы забыть как страшный сон.
— Полина, а до того, как вы попали в детский дом, вы помните хоть что-нибудь? — очень осторожно спросила Елена и внимательно посмотрела прямо в зелёные глаза девушки. — Может быть, какие-то обрывки, образы, лица?
С минуту девушка молчала, теребя край больничной простыни, а затем неожиданно побледнела ещё сильнее и резко подняла голову:
— Зачем вы меня об этом спрашиваете? Я же ясно сказала — ничего не помню. И не хочу вспоминать, если честно.
Стрельцова недовольно отвернулась от врача к стене, потом глухо добавила:
— Простите, я очень устала. Хочу спать.
— Конечно, понимаю, — поспешила закончить неприятный разговор Елена, поднимаясь со стула. — Главное, не нервничайте, вам сейчас нужен только покой. Мне необходимо было спросить вас об этом, чтобы исключить все возможные риски перед операцией.
Когда врач уже взялась за дверную ручку, собираясь выйти из палаты, она услышала позади себя тихие, едва различимые слова:
— Странно. Вы первая, кто вообще решил спросить меня о моём прошлом и детстве. Григорьеву было на это абсолютно плевать, когда он заходил сюда. Я это запомню, спасибо, что спросили. А сейчас мне правда нужно отдохнуть.
— Отдыхайте, не оборачивайтесь, — тихо ответила Елена и быстро покинула палату, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди.
Сердце у неё стучало так, будто готово было вот-вот выпрыгнуть наружу. Теперь она была почти уверена в своей догадке.
Елена понимала: чтобы окончательно убедиться в верности своей теории, ей нужно найти бывшего отчима и взять у него материал для сравнения. Анализ крови Полины у неё уже имелся — она взяла его при плановом обследовании. Теперь требовался анализ её предполагаемого отца. Но как его разыскать спустя столько лет? Елена даже не знала, жив ли Пётр Андреевич вообще. Она попробовала поискать его в социальных сетях — по имени, по старым контактам — однако тщательные поиски не дали ровным счётом ничего.
Тогда врач обратилась в паспортный стол, где работала одна её давняя знакомая, имевшая доступ к базам данных, которая иногда помогала по старой дружбе. Та пообещала перезвонить на следующий день и в итоге взволнованно сообщила по телефону:
— У меня для тебя, Лена, и хорошие, и плохие новости. Твой отчим жив. Но сразу предупреждаю: он сейчас находится в доме для инвалидов, постоянном пансионате. У него ноги отказали пару лет назад, он только в инвалидной коляске передвигается и сам себя обслуживать не может.
Елена в это время уже лихорадочно проверяла сайт того самого пансионата, где в настоящее время находился её бывший отчим. К счастью для неё, в этом заведении на этой неделе как раз проводились так называемые дни профилактики здоровья, когда жильцов бесплатно обследовали приезжающие из городских клиник врачи. Елена тут же позвонила к себе в больницу и попросила заведующего выделить ей завтрашнюю смену для волонтёрства в этом пансионате, на что получила удивлённый, но положительный ответ от Бориса Ильича.
— Хвалю ваше рвение, Елена Петровна, — одобрительным тоном произнёс заведующий. — Вот кому, а вам действительно нужно ставить в пример другим наше отношение к гражданскому долгу и помощи нуждающимся.
Продолжение :