Я не собирался его спасать. Но он орал так, будто это был его последний шанс, а я, дурак, оказался рядом.
*****
Тот октябрьский вечер не располагал к подвигам. Темнело рано, асфальт у гаражей блестел от мороси, и я шёл домой с одной мыслью: поскорее снять куртку и не двигаться. Писк я услышал, когда уже прошёл мимо сосны. Остановился. Прислушался. Может, показалось.
Не показалось.
Где-то высоко, в темноте, орало что-то маленькое и очень несчастное. Я задрал голову. Ничего не видно, только силуэт сосны на сером небе и чёрные ветки. Писк повторился, уже отчаяннее.
Я постоял минуты три. Честно. Смотрел вверх и думал: само слезет. Они всегда сами слезают. Это же кот, не ребёнок. У него когти, инстинкты, всё при нём.
Писк не прекращался.
Я снял куртку, перекинул через ограждение, подошёл к стволу и потрогал кору. Шершавая, смолистая, холодная. Метров пять до первых нормальных веток, не меньше. Я ещё раз посмотрел наверх. Ещё раз вниз. Потом полез, тихо и очень содержательно объясняя себе и ближайшим гаражам, какой я болван.
Кора драла ладони. Смола липла к пальцам. На середине пути я понял, что не помню, когда последний раз лазил на деревья, и это было плохое время для таких открытий. Но писк стал громче, я двигался в правильном направлении.
Нашёл я его на развилке двух веток, намертво вцепившегося когтями в кору. Серо-бурый комок грязи с ушами. Маленький. Месяца три от силы, не больше. Глаза в полморды, и в этих глазах такой первобытный ужас, что я на секунду даже забыл матерщину.
Взял его в руки. Он немедленно вцепился когтями в плечо сквозь свитер.
Спускаться с котёнком на руках по сосне в темноте, когда ладони уже ободраны, а когти сидят в плече как крючки, это отдельный вид спорта, у которого нет названия. Я слез. Поставил ноги на землю, выдохнул и посмотрел на то, что держал в руках.
Котёнок смотрел на меня.
В его взгляде всё ещё был ужас, но уже чуть меньше. Он дрожал, несмотря на то что я его прижимал к груди.
Дома я отмыл его над раковиной. Под грязью оказался яркий рыжий окрас. Назвали Рыжим, не мудрствуя.
Жена появилась в дверях ванной, посмотрела на мокрый рыжий комок у меня в руках и на мои ободранные ладони, помолчала секунду.
– В квартире он жить не будет, – сказала она.
Я не стал спорить. Покормил котёнка остатками куриного бульона, завернул в старое полотенце и устроил на ночь в коробке из-под обуви. А в пятницу вечером, когда мы ехали на дачу, коробка стояла на заднем сиденье, и из неё раздавалось негромкое, но очень целеустремлённое «мяу».
*****
Дача не пустовала. Там жил мой дед, Николай Степанович, семьдесят лет, бодрый, упрямый и совершенно не желающий перебираться в город. Мы предлагали. Он только рукой махал. Говорил, что в городе воздух не тот и соседи не те, и вообще у него огород. С дедом котёнок был не один, и это решало всё.
– Живи, – сказал я Рыжему, когда выпустил его на участке. – Ссыльный.
Дед посмотрел на котёнка, потом на меня.
– Ты хоть корм нормальный привези в следующий раз, – сказал он. – А то я его своей едой кормить не намерен.
*****
Рыжий обжился быстро.
Не то чтобы он был благодарным котом. Нет. Скорее он с самого начала дал понять, что никому ничего не должен, что сосна была досадным недоразумением и что мою помощь он принял только из практических соображений. На руки не шёл. Из рук ел, но с таким видом, будто делал одолжение. Ночевал на крыльце или в сарае, где нашёл себе какой-то ящик и обустроил его по своему вкусу.
К деду относился ровно. Не ласкался, но и не избегал. Приходил к обеду, ел, уходил. Дед его не тормошил, не сюсюкал, и они, судя по всему, друг друга прекрасно понимали.
Мы приезжали по выходным, иногда реже. Каждый раз привозили деду продукты и Рыжему корм. Котёнок рос. За зиму вытянулся, налился, стал настоящим котом. Рыжий с белой грудкой. Соседи его уважали. Мыши в сарае исчезли за один сезон.
Весной я заметил одну его странность. Рыжий иногда вставал на крыльце и долго смотрел в сторону малинника. Неподвижно, внимательно, как смотрят на что-то, что другим незаметно. Я особого значения этому не придал. Мало ли что чудится коту.
Потом был один эпизод, который я вспомнил позже.
Я жарил шашлык, было начало лета, хорошо, тепло. Рыжий лежал у забора, дремал. И вдруг в один момент поднял голову, встал, и я увидел, как он прыгнул к грядкам. Там в траве сидела полёвка. Прыгнул точно, накрыл лапами, прижал к земле. А потом начал бить. Быстро, без замаха, несколько ударов в секунду. Я даже отвлёкся от мангала. Полёвка через несколько секунд вырвалась и была уже далеко за грядкой. Рыжий проводил её взглядом и вернулся на место.
Я хмыкнул. Покрутил шашлык. Забыл.
Воемя шло. Рыжий жил с делом на даче, мы приезжали наездами.
*****
Следующее лето выдалось жарким.
Дочке шёл четвёртый год. Она уже давно освоила дачу как собственное государство: знала, где клубника слаще, где лягушки живут под досками у бани, где можно ковыряться в земле, чтобы никто не видел. В то утро она пошла в малинник. Красные резиновые сапоги мелькнули за кустами смородины, и я, занятый грядкой с огурцами, лишь проводил её взглядом.
Метров тридцать между нами. Хорошая видимость. Тихое утро, ни ветерка.
Рыжий лежал на крыльце, как обычно. На боку, задрав лапу. Сонное существо, которому нет дела до мирских проблем.
Не знаю, что он почуял раньше меня. Запах, движение, какое-то своё ощущение. Но вдруг, без всякой видимой причины, он резко встал. Посмотрел в сторону малинника. И в следующую секунду, без разгона, без предупреждения, с диким коротким мявом пулей понёсся через весь участок.
Я поднял голову от грядки.
Что-то в этом движении было не то. Не игривое, не охотничье. Другое. Я ещё не понял что, но ноги уже несли меня следом.
Рыжий влетел в малинник раньше, чем я успел пробежать половину. Я слышал шуршание веток, короткий треск, и потом резкий, злой звук, который я никогда раньше от него не слышал. Не мяв. Что-то среднее между шипением и рычанием.
Потом дочь сказала «мама», тихо, не испуганно, просто тихо.
Когда я ворвался в кусты, Рыжий стоял в стойке перед ней. Спина дугой, шерсть дыбом, хвост трубой. Он бил лапой по земле, быстро и точно, теми самыми ударами, которые я видел год назад у грядки. А в полуметре от красных сапог по земле двигалась серая гадюка. Некрупная, сантиметров шестьдесят, толстая. Она шла к теплу, никого не искала, просто грелась на солнечном пятачке между кустами, и дочь наступила бы на неё ещё через шаг.
Рыжий ударил ещё раз. Гадюка развернулась, изогнулась в сторону кота, и он отпрыгнул, снова встал и снова ударил. Я схватил дочь на руки, отступил назад. Змея, потревоженная, потеряв ориентир, ушла в траву и исчезла в секунду.
Рыжий остался стоять на том же месте. Смотрел вслед.
Потом опустил голову и начал зализывать переднюю лапу.
Я осмотрел дочь, она была цела. Потом подошел к Рыжему. Что-то в том, как он зализывал лапу, не давало покоя. Слишком сосредоточенно, слишком долго. Я присел, взял его на руки, он не вырывался, что само по себе было странно. Осмотрел лапу.
На внутренней стороне, где шерсть тоньше, две маленькие точки. Близко друг к другу. Кожа вокруг уже чуть припухла.
Укусила.
У меня похолодело внутри. Я знал, что яд гадюки для кота это не просто больно. Это может убить, и счёт идёт на часы.
Жена. Дочь. Ключи от машины. Всё это произошло в течение минуты. Рыжего я нёс на руках, завёрнутого в первое, что попалось, в дочкину кофту, которая висела на веранде. Дед стоял на крыльце, смотрел молча, как мы грузимся в машину. Когда я обернулся, он только кивнул. Не спрашивал ничего, всё и так было понятно.
Пока мы ехали, Рыжему становилось хуже на глазах. Лапа опухала заметно, прямо под пальцами. Он лежал у меня на коленях тихо, почти неподвижно, только дышал часто и мелко, совсем не так, как дышат здоровые коты. Дочь сидела на заднем сиденье, тихонько гладила его по спине одним пальцем и шёпотом повторяла его имя. Жена вела машину и молчала.
До ветклиники было двадцать минут. Казалось, больше.
Ветеринар, пожилая женщина с усталыми глазами, осмотрела лапу, не теряя времени.
– Гадюка?
– Да, – сказал я.
– Давно?
– Минут сорок.
Она кивнула и уже что-то говорила ассистенту негромко и быстро. Рыжего забрали в смотровую. Я остался стоять в коридоре с дочкиной кофтой в руках.
– Он охотился на гадюку? – спросила она, вернувшись через несколько минут.
– Защищал ребёнка, – сказал я.
Она помолчала секунду, повернулась к двери смотровой.
– Бывает, – сказала она тихо, и я не понял, про котов она или про что-то другое.
Нужны были капельницы и наблюдение. Пару дней в клинике. Она сказала, что успели, что хорошо, что не стали ждать.
Деду позвонили в тот же вечер. Он выслушал молча, потом спросил только одно:
– Выживет?
– Говорят, да, – сказал я.
– Ну и хорошо, – сказал дед и положил трубку.
Когда Рыжего разрешили забрать домой, жена поехала одна. Я был на работе, она написала коротко: «Еду». Я вышел в коридор и просто постоял там минуту, ни о чём.
Дома Рыжий провёл ещё несколько дней на диване. Ел плохо первые дни. Потом лучше. Лапу зализывал, но не сильно. Я сидел рядом чаще, чем обычно, и он это, кажется, принял: не уходил, давал потрогать себя за ухо.
На пятый день он впервые заурчал, когда я его погладил.
За всё время, что он жил на даче, такого не было.
*****
Жена в тот вечер ничего особенного не говорила. Просто, когда я вернулся домой, Рыжий сидел в прихожей и смотрел на меня. А жена сказала из кухни, не оборачиваясь:
– Останется с нами, в квартире. Я уже миску купила.
Я только кивнул.
Теперь Рыжий спит в детской. На краю кровати, вытянувшись во весь свой немаленький рыжий рост, как будто кровать куплена специально для него. Дочь по утрам сначала проверяет, на месте ли он, и только потом встаёт. Получает вкусняшки на завтрак, разборчив, привередлив, всё как у нормального кота.
Ссыльным его никто больше не называет.
Иногда, когда он спит на диване в гостиной. А когда приоткрывает свои жёлтые глаза. В них читается какое-то спокойствие что ли. Такое, какое бывает у того, кто сделал что должен, и больше об этом не думает.
Я так не умею.
Но учусь.