Я много пишу о повадках котов: почему они орут по ночам, зачем метят территорию, как переживают разлуку. Но иногда одна живая история объясняет кошачью натуру лучше любых советов. Сегодня хочу поделиться рассказом – он случился с моим знакомым и его рыжим наглецом Персиком. Здесь нет инструкций, зато есть правдивая история о том, как одно животное может изменить отношения двух незнакомых людей.
Рассказ Виталия
Мой рыжий кот Персик считает себя соловьём. Только просыпается он не на заре, а ровно в четыре утра и поёт не о любви – о ненависти к голубям.
Я бы сказал, что это драматический тенор. Но сосед этажом выше называет это «кошачьим блеянием».
Игорь Васильевич – бывший военный. Я понял это по выправке: спина прямая, плечи развёрнуты, даже когда он выносит мусор. И по взгляду: такой бывает у людей, которые видели такое, что нам, мирным, и не снилось. Живёт один. Жена ушла лет пять назад, дети в Питере. У него кот тоже был, я как-то видел – серый, пушистый, важный. Но тот умер. Игорь Васильевич тогда три дня не выходил из квартиры.
Но это я узнал потом. А сначала была война.
Началось всё с голубей. Их на районе – тьма. Жирные, наглые, они облепляют карнизы и воркуют так, будто это их законная квартира. Персик, когда видит их с балкона, впадает в ярость. Он припадает к земле, уши в трубочку, хвост дёргается. И потом – ор.
Не мяуканье даже. Это какой-то иерихонский клич: «МЯ-Я-Я-У-У-У-У!» – долгий, с модуляциями, с надрывом. Стекло дрожит.
Ровно в четыре утра. Каждое утро.
Первые две недели я терпел. Потом стал закрывать балконную дверь на ночь. Персик орал уже в закрытую – садился под дверью и требовал выхода. Я вставлял беруши. Он выл громче.
И тут в игру вступил Игорь Васильевич.
Сначала он просто стучал по батарее – глухо, сверху, так, что у меня в комнате отзывались трубы. Коротко, дробно: тук-тук-тук. Я понимал – это нам. Я отвечал – троекратным. Не помогало.
Потом он спустился ко мне. Вышел на лестничную клетку.
Я как раз возвращался с котом от ветеринара. Персик сидел в переноске, но это не мешало ему орать. Игорь Васильевич ждал у моей двери. В тапках. В тренировочных штанах. С газетой в руке – не для битья, просто держал.
– Это твой кошара? – спросил он.
Я кивнул.
– Значит, так, – сказал он. Голос спокойный. Слишком спокойный. – Ещё раз услышу его концерты в четыре утра – я решу вопрос кардинально.
Он говорил негромко. Но палец – указательный, жёлтый от никотина – он направил мне прямо в грудь. От него пахло перегаром. Не сильно, но чувствовалось. «Празднует что-то», – подумал я. Или уже не празднует, а просто так.
– В смысле – кардинально? – спросил я.
– В прямом. Отравить могу.
Он сказал это так буднично, как будто речь шла о том, чтобы вызвать сантехника.
Персик в переноске прижал уши. Я тоже.
Я хотел что-то ответить. Про полицию, про жестокое обращение с животными. Но он развернулся и ушёл наверх. Тапки шаркали по ступенькам. Тяжёлые шаги удалялись. Дверь этажом выше хлопнула.
Я занёс кота в квартиру. Меня немного потряхивало от сказанных соседом слов.
Знаешь, есть страх громкий – когда кричат, когда угрожают открыто. А есть тихий. Вот этот – тихий. Потому что если человек предупреждает, он может и не сделать. А если он просто сказал и ушёл – вот тогда страшно.
Я не спал всю ночь. Персик, конечно, орал. Я уже не злился. Я думал: что мне делать? Запереть кота в комнате? Но он будет орать громче. Отдать кому-то? Но Персик – мой. И он не виноват, что у него режим такой дурацкий.
И тут – тишина.
Следующие две недели Игорь Васильевич не стучал. Не спускался. Не показывался во дворе.
Это было хуже, чем угрозы.
Я начал проверять корм Персика – не рассыпан ли там какой-нибудь порошок. Я не выпускал кота на балкон совсем. Запирал плотно дверь. Персик орал, царапал стекло. Я сидел в кухне и слушал, не идёт ли кто на лестнице. Не спустится ли сосед с чем-то в руках.
«Он ждёт момента, – думал я. – Следит. Выслеживает».
Паранойя – мерзкая штука. Ты знаешь, что она иррациональна. Но ты всё равно встаёшь по ночам и смотришь в глазок.
А потом случилось то, чего я не предусмотрел.
Я тогда вернулся с работы поздно. Устал как собака. Забыл закрыть балконную дверь – просто притворил. Персик, конечно, ждал этого момента.
В четыре утра я проснулся от тишины.
Понимаешь, это самое страшное – когда внезапно тихо. Ты привыкаешь к орлу. Он становится фоном, белым шумом. А когда он обрывается – посреди ночи, резко – это как удар.
Я выскочил в зал. Балконная дверь была распахнута. Створка хлопала на ветру.
– Персик? – позвал я.
Тишина.
Я вышел на балкон. Руки дрожали, когда я перегнулся через перила.
Внизу – асфальт. Пусто. Только тень от фонаря, только мусорный бак. Ничего. Ни рыжей шерсти. Ни звука.
Сердце колотилось о рёбра так, что я слышал этот стук в ушах. «Сорвался, – подумал я. – Упал. Игорь Васильевич не при чём. Сам. Просто сорвался».
Я побежал вниз. Босиком, в трусах, не чувствуя ног. Оббежал весь двор. Под балконом – ничего. Ни пятен крови, ни царапин. Только мокрая земля – ночью был дождь.
– Персик! – кричал я. Голос пропал. Вышел хрип.
Я вернулся в квартиру. Обулся. Накинул куртку. И пошёл искать.
Двор – обошёл три раза. Соседние дворы – два раза. Расклеил объявления на подъездах: «Пропал кот, рыжий, отзывается на Персик». С фотографией, где он спит в тапке.
Утром я не пошёл на работу. Позвонил, сказал, что заболел. Сидел у окна и смотрел на улицу. Может, выйдет? Может, кто-то позвонит?
Никто не звонил.
Прошли первые сутки.
Я объездил три приюта. Никто не привозил рыжего кота. Я оставил номера. Мне обещали позвонить.
Не позвонили.
Вторые сутки.
Я перестал есть. Просто не мог. Сидел на кухне, смотрел на пустую миску Персика. На его когтеточку, которую он обдирал каждое утро. На игрушечную мышку, которую он приносил мне в постель.
Я почти решился вызвать полицию. Но что я скажу? «У меня кот упал с балкона, а сосед обещал его отравить»? Меня бы не поняли.
Игорь Васильевич не выходил. Я не стучал к нему наверх. Думал – если он сделал это, он не откроет. А если не делал – что я ему скажу? «Вы не видели моего кота?» Он же меня пошлёт.
Я мысленно похоронил Персика.
На третью ночь я уже не спал. Сидел в темноте, смотрел в окно. Шёл дождь. Стекло было мокрое, и огни города расплывались в жёлтые разводы.
И тут – звонок в дверь.
Не домофон. Дверь. Короткий, резкий звонок. Я подскочил. Посмотрел на часы – половина одиннадцатого ночи.
«Полиция?» – подумал я. Или сосед. Или просто кто-то ошибся.
Я подошёл к двери. Взглянул в глазок.
Сначала я не поверил.
На площадке стоял Игорь Васильевич. Весь мокрый. Волосы прилипли ко лбу. Куртка блестела от воды. В руках он держал… Персика.
Кот был мокрый, взъерошенный, но живой. Он не вырывался. Сидел у соседа под мышкой как бревно.
И ещё: у Игоря Васильевича был фингал под левым глазом. Синяк свежий, багровый, с разрывом кожи на скуле.
Я открыл дверь.
– Забирай, – сказал он. Голос хриплый. – Живой твой хулиган.
Персик, увидев меня, дёрнулся. Я взял его на руки. Кот был тёплый. Живой. Пахло от него странно – табаком, цементом, дождём и ещё чем-то чужим, складским.
– Что… – начал я. – Где вы его…
– Грузовик, – сказал он. – С песком. В ночь, когда он сорвался, машина проезжала под твоим балконом. Кот упал не на асфальт – в кузов. И уехал.
Я смотрел на соседа. Потом на кота.
– Я номер машины успел записать, – сказал Игорь Васильевич. – Три дня потом этот грузовик вычислял. Камеры. Дворы. Соседние районы. Складские базы. Нашёл.
Он помолчал. Провёл рукой по лицу – мокрой, с синяком.
– На складе – сторож. Пёс старый, злой. Я полез на козырёк, где этот ваш кошара застрял. Сторож решил, что я вор. И врезал.
Он усмехнулся. Криво, потому что губа тоже была разбита.
– Но кота достал.
Я стоял и молчал. В горле стоял ком. Я хотел сказать «спасибо». И «простите». И «я думал, вы его отравили». Вместо этого я спросил:
– Зачем?
Игорь Васильевич посмотрел на меня. Устало. И сказал тихо:
– У меня самого кот был. Серый. Тоже орал по ночам. Я его… не уберёг.
Он махнул рукой. И пошёл к лестнице.
– Погодите, – крикнул я. – Чай… или…
– Не надо, – бросил он через плечо. – Спите уже. И кота заприте.
Дверь его квартиры этажом выше хлопнула. Я остался на пороге с Персиком. Кот ткнулся мокрым носом мне в подбородок. Мурлыкал. Он был худой, грязный, пах цементом – но живой.
Я не спал всю ночь. Сидел, гладил его, смотрел на дверь. Думал.
Утром я пошёл в магазин. Купил коньяк. Не дорогой, но приличный. И бутылку поставил под дверь Игоря Васильевича. Записку написал: «Спасибо. Извините, что так вышло. Коньяк – вам. Персик оправился, орёт теперь в другой комнате».
Через час я услышал, как дверь сверху открылась. Шарканье тапок. Пауза. Потом – снова закрылась.
В тот же день вечером под моей дверью стояла банка мёда. И записка. Короткая, печатными буквами, будто писал человек, который привык к приказам:
«ИЗВИНЯЙ. ПОГОРЯЧИЛСЯ. КОТ ТВОЙ – БОЕВОЙ. МЁД ТЕБЕ. МИР».
Я улыбнулся. Потом почему-то вытер глаза.
С тех пор прошёл месяц.
Персик на балкон не ходит. Совсем. Дверь можно не запирать – он даже не подходит. Голубей игнорирует. Орёт теперь, только если миска пустая. И то – в обед, а не в четыре утра.
А ходит он… знаешь куда?
К Игорю Васильевичу. В гости.
Сначала я не понимал. Персик начинал скрестись в мою дверь – не наружную, а ту, что в подъезд. Я открывал – он выскакивал на лестницу и бежал наверх. Через минуту я слышал, как царапают уже сверху.
Игорь Васильевич открывает. И впускает кота.
– Чего ты его пускаешь? – спросил я как-то.
– А чего не пускать? – ответил он. – Сидит у меня на диване, смотрит телевизор. Тишина. Хоть какое-то общение.
И правда: теперь каждую неделю Персик устраивает себе «визиты». Поднимается на третий этаж, царапается, сосед открывает. Кот заходит, сидит там час-два, иногда дремлет на коленях. Потом снова скребётся – и Игорь Васильевич выпускает его обратно. Я открываю свою дверь – Персик идёт домой.
Мы не договаривались. Так само вышло.
Я заходил к соседу как-то – долг вернуть, инструмент брал. И вижу: сидят они вдвоём на диване. Игорь Васильевич телевизор смотрит – «Время» какое-то. А Персик свернулся клубком у него на коленях, под боком, и дремлет. Хвост свесился, лапа во сне дёргается.
Игорь Васильевич чешет его за ухом. И улыбается. Не криво, не устало – по-настоящему.
Я всегда замечал, что старые люди и животные понимают друг друга без слов. Кот никогда не придёт к тому, у кого злое сердце. Значит, не злое у Игоря Васильевича сердце. Просто одинокое.
Мы сидели тогда на кухне. Пили чай с тем самым мёдом. Сосед рассказывал про своего серого. Как тот любил спать на батарее. Как провожал его на работу – до двери, потом до лифта, потом до выхода из подъезда. Как умер – от старости, тихо, во сне.
– Я тогда подумал, – сказал он, глядя в кружку. – Никогда больше не заведу. Не переживу.
Он замолчал. Потом посмотрел на Персика, который уже перебрался с колен на табуретку.
– Но этот… этот наглый. Мне нравится.
Я рассмеялся. И он тоже.
Иногда, чтобы помириться, нужно, чтобы кто-то сорвался с балкона. Буквально.
И чтобы нашёлся человек, который три дня будет искать чужого кота. По камерам. По складам. Получит в глаз. Промокнет под дождём. А потом поставит под дверь банку мёда и напишет: «МИР».
Вот так мы и подружились – я, бывший военный и рыжий наглец.
Персик теперь ходит в гости на третий этаж каждую неделю. И знаешь, я даже не ревную.
Понравилась история? Если да – ставьте лайк, я пойму, что вы не против художественных рассказов между обычными постами о кормлении и лотках. И подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие – у меня их накопилось несколько.