Первый гром ударил, когда Ольга снимала белье с веревки. Простыня вздулась парусом, хлестнула мокрым по лицу, и она на секунду ослепла — только запах стирального порошка и близкого дождя. А когда отлепила ткань от щеки, увидела на дороге пыльный внедорожник. Чужой. Такие машины в их деревню забредали редко, а если забредали — добра не жди. Дорога-то тупиковая, у болота.
Из машины вышел мужик. Не старый, но с сильной проседью на висках, в дорогой серой футболке, которая сразу облепила грудь под порывом ветра. Он хлопнул дверцей и замер, глядя на Ольгу через дорогу. Она стояла босая, потому что тапки бросила у крыльца, с тазом мокрого белья, прижатым к животу, и смотрела на него исподлобья.
— Заблудился, — сказал он не вопрос, а утверждение, и усмехнулся. — Навигатор привел в тупик.
Ольга молча кивнула. Говорить не хотелось. Было в этом человеке что-то такое… городское, отлакированное, от чего у нее внутри все сжималось. Она пятнадцать лет назад сама такой была. А теперь — тридцать семь, руки в цыпках от огорода, и единственная помада в кармане старой куртки засохла еще в позапрошлый Новый год.
— Тут есть где переждать? Небо, сами видите, на грабли раскололось. А обратно до трассы я по такой дороге не рискну.
Гром сказал за нее. Так шарахнуло, что в доме у Ольги жалобно звякнули стекла, а с тополя посыпались срезанные ветром ветки.
— Заходите, — сухо бросила она и пошла к крыльцу, чувствуя спиной, как он смотрит на ее голые грязные пятки.
Звали его Виктор. Он сел в кухне на табурет, оглядел выскобленный добела стол, герань на подоконнике, фотографию в рамке на комоде — Ольга с мужем, еще молодая, смеется. Виктор задержал взгляд на фото, но ничего не спросил. Только сказал:
— У вас тут тихо. Как в могиле.
Ольга плеснула ему чаю. Руки не дрожали, но внутри уже закручивался холодный узелок.
Муж Ольги, Иван, вернулся через час. Он вошел, стряхивая воду с кепки прямо на пол в сенях, и замер, увидев чужие ботинки у порога. Ботинки были дорогие, кожаные, с красной строчкой. Иван такие видел только в журналах, которые иногда листал в очереди в сельпо. Он распрямился медленно, как зверь перед прыжком, и вошел в кухню.
— Здорово, хозяин! — легко сказал Виктор, поднимаясь и протягивая руку. — Я тут у вас от непогоды схоронился. Супруга разрешила.
Иван на руку посмотрел, но не пожал. Кивнул, прошел к умывальнику, долго тер ладони с мылом. Ольга стояла у плиты и делала вид, что помешивает суп. Но спина у нее была каменная.
— Ты бы, Вить, может, переждал дождь и в город, — сказал Иван, вытирая руки полотенцем. — Тут тебе не гостиница.
Дождь к тому времени лупил в окна так, что казалось, стекла выдавятся внутрь. Виктор глянул в окно, потом на Ивана, потом на Ольгу. И улыбнулся краешком рта:
— Да куда ж я в такое? У меня там, в машине, ребенка чуть ветром не унесет.
Ольга резко обернулась:
— Какого ребенка?
Выяснилось, что в машине спит пятилетняя дочь Виктора, Лиза. Он потому и петлял по проселкам — хотел доехать до райцентра к тетке, оставить дочку на лето, но заплутал. Ольга, не слушая возражений Ивана, выскочила под ливень, сама вытащила из машины сонного, теплого, пахнущего молоком и синтетическим чехлом ребенка и перенесла в дом. Лиза доверчиво обвила ее шею ручонками, и Ольга на мгновение зажмурилась. У них с Иваном детей не было. Восемь лет, пять выкидышей и окончательный приговор врача: «Пустая порода».
Лизу уложили в горнице. Ольга поправила ей одеяло и стояла над кроватью, пока Иван не позвал ее глухим голосом:
— Оля. Выйди на минуту.
Они стояли в сенях, между старым велосипедом и кадками с соленьями. Иван дышал тяжело, как после бега.
— Ты чего устроила? На кой он нам тут? И девка его?
— Ребенок же, Вань.
— А то я не вижу. — Он схватил ее за локоть, сжал. — Ты на себя посмотри. Ты на девку эту смотришь, как голодная на каравай.
Ольга вырвала руку.
— Пусти. Не позорься перед людьми.
— Перед какими людьми? — Иван хмыкнул зло. — Ты этого хлыща впервые видишь, а уже перед ним фартук новый надела.
Ольга ничего не ответила. Потому что фартук и правда был новый.
За ужином Иван достал самогон. Виктор не отказался. Выпили по первой молча. По второй — за «знакомство», но слово это Иван процедил так, будто гвоздь во рту держал. Разговор не клеился.
— А чего без жены? — спросил вдруг Иван, глядя не на Виктора, а в стакан. — Дочку твою мать не привез?
Виктор отставил стакан. Лицо его изменилось — стерлась с него городская легкая усмешка, проступило что-то жесткое, застарелое.
— Нет жены. Ушла. Год назад. Сказала, что деревенская жизнь не для нее.
— Так вы сами деревенские? — быстро спросила Ольга, и голос ее дрогнул.
— Я отсюда родом, — ответил Виктор. — Из Малых Ключей. Это километров сорок от вас. А она городская. Думал, приживется. Не прижилась. Сбежала с учителем физкультуры. — Он усмехнулся горько. — Сказала, я, мол, в земле копаюсь, как червь, а от меня навозом пахнет.
Иван поднял глаза. Посмотрел на свои руки — темные, с въевшейся в трещины землей. Потом на Ольгу. Она на него не смотрела. Она смотрела на Виктора.
— А дочка? — тихо спросила она.
— Дочку оставила. Сказала, ей ребенок карьеру портит. Так и живем. Я да Лиза.
В кухне стало очень тихо. Только дождь барабанил по отливу за окном.
Ольга поднялась, собрала тарелки. Виктор помог отнести их к умывальнику. Иван сидел за столом, сжимая ладонью пустой стакан. Когда Ольга проходила мимо с грудой посуды, Иван поймал ее за подол фартука. Тихо, почти шепотом, так, чтобы слышала только она:
— Не смей. Слышишь? Не смей.
Она посмотрела ему в глаза. Спокойно так, ясно:
— Чего «не смей», Вань?
И он не ответил. Потому что слов для того, что он чувствовал, в языке не было. Это было древнее, звериное, темное — когда чужой самец на твоей территории, а твоя самка начинает по-другому дышать.
Виктор и Лиза остались на ночь. Выбора не было — ливень развез дорогу в кисель. Ольга постелила им в горнице. Лизе — на кровати, Виктору — на старом диване. Сама легла с Иваном на их скрипучем супружеском ложе, но уснуть не могла. Прислушивалась. Иван тоже не спал. Лежал на спине, глядя в потолок, и дышал размеренно, но она знала это дыхание — так он дышал, когда злился.
— Вань, — позвала она тихо.
— Спи.
— Ты чего мучаешься? Ну переждали люди непогоду, уедут завтра.
Он резко повернулся на бок, и пружины застонали.
— Ты думаешь, я слепой? — Голос его был хриплым и каким-то надтреснутым. — Я видел, как ты смотрела на девчонку. Как ты ей косичку поправляла. Ты родному ребенку косы ни разу не заплела.
Ольга закусила губу. Внутри что-то рухнуло, как подрубленная сосна.
— Ты меня что, упрекаешь? — спросила она звеняще. — Я, по-твоему, сама виновата?
— Я тебя не упрекаю, — сказал он глухо. — Я просто правду говорю. Ты на чужую девку так смотришь, будто жизнь за нее отдать готова. А родного… родного нет. И не будет. Это горе наше общее, Оль, а не вина моя или твоя. Но когда я вижу, как ты… — Он замялся, подбирая слова. — Как ты на него смотришь.
— На кого?!
— На отца ее.
Ольга села в постели. Волосы рассыпались по плечам.
— Я на него не смотрела.
— Врешь. — Иван тоже сел. — Ты на него смотрела так, как на меня уже пять лет не смотришь. Как на мужика. С интересом. А я для тебя что? Мебель. Печка, которая греет. Руки, которые дрова колют.
— Замолчи, Ваня.
— Не замолчу. Я все эти годы думал: перетерпит, привыкнет. А ты не привыкла. Ты внутри себя другую жизнь носишь. И сегодня ты эту жизнь увидела. Вон она — в соседней комнате спит. Муж, дочка. А ты там — жена. И глаза у тебя загорелись.
Ольга заплакала. Беззвучно, горько, уткнувшись лицом в подушку, пахнувшую прелью и старым пером. Иван не тронул ее. Не обнял. Он сидел на краю кровати, опустив тяжелые плечи, и слушал, как за стеной дышит чужая девочка, а рядом, в сенях, скрипит половицами чужой мужик, который вышел до ветра.
Утром дождь перестал. От земли поднимался пар, и воздух был такой густой и сладкий, что кружилась голова. Ольга пекла блины. Лиза сидела рядом на лавке, болтала ногами и пересказывала мультик. Виктор вышел во двор, и Иван — специально — вышел за ним.
Они стояли у колодца. Иван крутил ручку, цепь натягивалась, ведро шло вверх. Вода была ледяная, до ломоты в зубах.
— Ты вот что, — сказал Иван, не глядя на Виктора. — Ты сейчас позавтракаешь и уедешь. И забудешь сюда дорогу.
Виктор замер. Потом хмыкнул:
— Я и не запоминал. А ты чего такой нервный? Я твою жену пальцем не тронул.
— Словами тронул, — отрезал Иван. — Ты ей про свою жизнь рассказал. Про то, как жена тебя бросила, как ты один с дочкой. А у нее, понимаешь, внутри дыра. Она ребенка хочет. Ты ей эту дыру только растравил.
Виктор нахмурился. Потер переносицу.
— Я не со зла. Так вышло. Ты зря меня в соперники записал.
— А кто ты? — Иван развернулся к нему. — Ты приперся в мой дом, наговорил жалостливых слов, а дочка твоя мою жену мамой назвала! Я слышал утром. Она Лизе сахар к чаю подала, а та сказала: «Спасибо, тетя, вы как мама». У Ольги руки затряслись.
Виктор опустил голову. Помолчал.
— Я завтра уеду. Прямо сейчас.
— Нет, — сказал Иван, и голос его стал жестким, как наждак. — Ты сейчас уедешь. А дочку свою… ее можешь оставить.
Виктор поднял глаза. Они были серые, как вода в колодце.
— Ты чего сказал?
— Оставь девку. На лето. Видишь же — Ольга к ней прикипела. Она ей косы заплетать будет, в лес водить, сказки читать. А ты езжай в свой райцентр, к тетке. Заодно посмотрим, может, она с Лизой навозится и отпустит ее потом. А нет — так хоть на лето в доме детский смех будет.
Виктор долго молчал. Потом спросил:
— Ты с ней говорил?
— Нет. Но я знаю.
— А если Ольга не отпустит потом? Если привяжется? Ты об этом подумал? Это же не котенок. Это человек. Моя дочь.
Иван взял ведро, поставил на сруб.
— Я все обдумал. Риск — мой. Но ты сейчас видишь мою жену. Она живая стала. Впервые за годы. Я своими руками ее душу душить не буду. Даже ради своего спокойствия.
В это время из дома вышла Ольга. Раскрасневшаяся от плиты, с блинником в руках. Лиза бежала за ней, держась за подол.
— Мужчины! Завтракать!
Виктор посмотрел на Ивана. Иван — на Виктора.
— Я ей пока ничего не скажу, — буркнул Иван. — Сам решай.
И пошел к дому. А Виктор остался у колодца, глядя, как Ольга подхватывает Лизу на руки, как девочка хохочет и прижимается к ее щеке, и как у Ольги на лице проступает то, чему нет названия, но что любой мужик узнает безошибочно: счастье. Хрупкое, чужое, опасное.
Виктор не уехал ни утром, ни днем. Сказал, что надо подождать, пока дорога подсохнет, иначе машину посадит на брюхо. Иван скрипнул зубами, но промолчал. К обеду он ушел в гараж — чинить старый мотоблок. Ольга осталась с Лизой в доме.
Они сидели в горнице на старом ковре. Лиза раскладывала перед собой цветные лоскутки, а Ольга учила ее скручивать куклу-закрутку. Пальцы у Лизы были еще неловкие, она смешно высовывала кончик языка от усердия.
— А у тебя есть дети? — спросила вдруг Лиза, не отрываясь от тряпочек.
Ольга замерла. Потом ответила ровно:
— Нет, Лизонька. Не случилось.
— Почему?
— Так бывает. — Она заправила за ухо выбившуюся прядь. — Бог не дал.
Лиза подняла голову. Глаза у нее были серьезные, недетские.
— А хочешь, я у тебя побуду? Вместо дочки? Папа говорит, что я хорошая. И ем не капризничаю.
У Ольги перехватило горло. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались, и получилось только неловкое, кривоватое движение.
— Ты и так здесь, глупенькая. Кушай кашку, играй.
— Нет, — нахмурилась Лиза. — Я — насовсем. Папа сказал, что ему тяжело. А тебе со мной хорошо. Я вижу.
В этот момент в дверях появился Виктор. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них. Лицо у него было бледное, под глазами залегли тени.
— Лиза, иди-ка во двор, посмотри, какие у тети курицы смешные, — сказал он. — Лохматые.
Девочка послушно убежала. Ольга поднялась с пола, отряхнула юбку. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что она говорит?.. — начала она, но Виктор перебил:
— Она говорит то, что я ей сказал. Я ей сказал, что, может быть, она поживет здесь какое-то время. Если тетя Оля согласится.
— Ты… серьезно? — прошептала она.
— Я вижу, как ты на нее смотришь. И она к тебе тянется. А я… — Он потер лицо руками, словно пытался стереть усталость. — Я зашиваюсь. Тетка в райцентре старая, больная. Нянек нет. Детсад в городе, а мы в деревне. Лизе нужна женская рука.
— Ты ее… отдаешь?
— Я ее не отдаю! — Виктор повысил голос, но тут же сбавил. — Я прошу помочь. На лето. Может, на полгода. А там видно будет. Я буду приезжать, деньги привозить. Твой муж… — Он запнулся.
— Муж? — Ольга побледнела. — Ты с ним говорил?
— Он сам предложил.
Ольга медленно опустилась на диван. В висках стучало. Иван? Тот самый Иван, который вчера шипел на нее, хватал за руки и ревновал так, что темнело в глазах? Он сам сказал оставить девочку?
— Почему? — выдохнула она.
— Потому что он тебя любит, — нехотя ответил Виктор. — Это я вчера понял. Он тебя любит так, что готов терпеть меня и мою дочь, лишь бы ты не погасла.
Ольга закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали. Виктор сделал шаг к ней, но остановился.
— Я ничего тебе не обещаю, — сказал он тихо. — Я не сбегаю. Я просто прошу стать Лизе… ну, временной мамой. Потому что ты — можешь. А ее родная мать — не смогла.
С этого дня потекло странное, тревожное лето.
Июнь пролетел как один день. Виктор приезжал по выходным, привозил продукты, игрушки Лизе и молчаливую благодарность Ольге. Иван пилил с ним дрова, чинил забор, — они работали бок о бок, почти не разговаривая, но уже без прежней вражды. Так волки в одной стае делят территорию: не друзья, но союзники.
Лиза расцвела. Она бегала за Ольгой хвостиком, таскала из-под несушек теплые яйца, кормила козу и требовала каждый вечер сказку. Ольга читала ей на ночь, а потом сидела в темноте, слушая ровное детское дыхание, и боялась поверить в то, что это правда.
В июле случилась первая ссора.
Приехал Виктор — и не один. С ним была женщина. Молодая, яркая, в белых брюках, совершенно неуместных на проселке, и с таким же белым, надменным лицом.
— Это Лена, — представил Виктор сухо. — Мать Лизы.
Ольга стояла на крыльце, прижимая к животу тряпку, которой вытирала пыль, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Зачем? — только и спросила она.
— Приехала навестить дочь, — процедил Виктор. — Имеет право. По бумагам.
Лена смерила Ольгу взглядом, каким смотрят на клопа на стене, и усмехнулась:
— Так вот где мое чадо пристроили. В няньках у провинциалки. Витя, ты серьезно? Какие-то куры, грязь, дом развалюха…
— Твой дом, между прочим, был не лучше, — оборвал ее Виктор. — Пока мы его не продали, чтобы ты могла съехать.
Лиза, увидев мать, не побежала к ней. Она спряталась за Ольгу, вцепилась в ее юбку и тихо сказала:
— Я не хочу к ней.
Лена побледнела. Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как осы бьются в стекло.
— Ты что с ребенком сделала? — зашипела она на Ольгу. — Настроила против родной матери?!
— Ты сама ее оставила, — глухо сказала Ольга. — Я не настраивала. Она просто меня не боится.
В этот момент из гаража вышел Иван. В промасленной футболке, с гаечным ключом в руке. Посмотрел на Лену, на бледного Виктора, на Ольгу с Лизой.
— Так, — сказал он спокойно и веско. — Давайте-ка все в дом. Без крика. Ребенка пугать не дам.
В доме Лена сразу села за стол, закинула ногу на ногу, закурила. Иван молча подвинул ей пепельницу — консервную банку с водой.
— Я хочу забрать дочь, — заявила Лена.
— Нет, — сказал Виктор.
— Тогда суд. Я передумала. Я устроилась, у меня теперь квартира и… друг. Он согласен, чтобы Лиза жила с нами.
Ольга вцепилась в край стола. Лиза тихо заплакала, уткнувшись ей в колени.
— Ты год не появлялась, — напомнил Виктор. — Ты не звонила. У тебя, прости господи, другой мужик. И ты хочешь вырвать ребенка из дома, где ее любят?
— Я — мать! — взвизгнула Лена. — А это что за мать? — она ткнула пальцем в Ольгу. — Чужая тетка!
Иван встал. Не резко, но так, что пол под ним скрипнул. И Лена осеклась.
— Вот что, — сказал он тихо. — Ты сейчас уедешь. По-хорошему. А завтра мы с Виктором приедем к тебе и поговорим спокойно, без девочки. Про суд она кричит… — Он повернулся к Виктору. — А ты оформляй опеку. Любые бумаги. Мы с Ольгой свидетелями пойдем. Что Лиза здесь живет, здорова, сыта и счастлива. А ты, — он посмотрел на Лену, — остынь. Не захочешь по-хорошему, мы всей деревней подтвердим, как ты дочь бросила.
Лена затушила сигарету, бросила банку на стол.
— Ты пожалеешь, — пообещала она Виктору. — И ты, — обернулась к Ольге, — тоже пожалеешь. Я найду управу. Ребенок должен быть с матерью.
— Ребенок должен быть с любовью, — поправил Иван. — А ты — пустая. Ступай.
Лена уехала, пообещав вернуться с участковым и органами опеки. Виктор ходил чернее тучи. Ольга не могла есть. Лиза плакала по ночам и звала во сне Ольгу «мамой».
Через неделю в Осиновку приехала комиссия из района: две женщины с острыми лицами, участковый Петрович, старый знакомый Ивана, и инспектор по делам несовершеннолетних. Осмотрели дом, проверили, есть ли у Лизы отдельная кровать, чистое белье, игрушки, место для занятий. Лиза на все вопросы отвечала: «Хочу жить с тетей Олей и дядей Ваней». Инспектор поджала губы, но записала.
Потом пришло письмо. Официальное. Лена подавала иск об определении места жительства ребенка. Назначался суд.
Вечером того же дня Ольга вышла на крыльцо и села на ступеньку, глядя в закат. Иван вышел следом, сел рядом, закурил.
— Мы проиграем, — сказала Ольга глухо. — Она мать. А мы — никто.
— Ты — больше чем мать, — ответил Иван, и голос его дрогнул. — Ты ее из слез собрала. Я же помню, какая Лиза приехала: худющая, запуганная, молчала сутками. А сейчас — поет. Это ты сделала.
— Я не смогу ее отпустить, Вань. — Она повернулась к нему, и в ее глазах стояли слезы. — Я без нее умру. Понимаешь? Я все эти годы думала, что уже пустая. А оказалось — нет. Я живая. И это — из-за нее.
Иван обнял ее. Впервые за много лет — не по привычке, а по-настоящему, крепко, пряча лицо в ее волосах.
— Мы что-нибудь придумаем, — прошептал он. — Слышишь? Я тебе обещаю.
Суд состоялся в райцентре. В душном маленьком зале пахло побелкой и старой обивкой кресел. Лена пришла в строгом костюме, с адвокатом. Виктор был сам не свой, Ольга держалась из последних сил. Иван сидел с каменным лицом, сжимая в кулаке какую-то папку.
Лена говорила долго. Про то, что была в депрессии, что не могла заботиться о дочери, но теперь вылечилась, устроилась, создала новую семью. Что она — мать, и никто не заменит ребенку мать.
Виктор говорил сбивчиво, но честно. Про то, как Лиза спрашивала, почему мама не любит. Про то, как Ольга ночами сидела над больным ребенком. Про то, что Лиза впервые назвала женщину «мамой» — и это была его жена, а не Лена.
Потом дали слово Ольге.
Она встала. Руки дрожали, но голос был ровный.
— Я не родная мать, — сказала она. — Но я люблю эту девочку так, как не умеют любить некоторые родные. Я не отнимаю ее у Лены. Я просто прошу: дайте Лизе быть счастливой. Она не вещь, чтобы ее делить.
Лиза, которую вызвали для опроса, вошла в зал, держа за руку психолога. Маленькая, в новом платье, которое Ольга сшила ей накануне. Увидела Лену — и отшатнулась. Увидела Ольгу — и рванулась к ней. Психолог мягко удержала, но это видели все.
— С кем ты хочешь жить, Лиза? — спросила судья, немолодая женщина с уставшими глазами.
Лиза замерла. Посмотрела на мать. На отца. На Ольгу.
— Я хочу жить с папой, — сказала она. — Но чтобы тетя Оля и дядя Ваня были рядом. Потому что тетя Оля меня любит. А мама… — Она запнулась. — Мама меня не замечает.
Лена закрыла лицо руками. Адвокат что-то зашептал ей на ухо, но она отмахнулась.
Суд удалился на совещание. Полтора часа ожидания. Тишина, как перед грозой.
И вот — решение. Место жительства Лизы определено с отцом, с правом Ольги и Ивана быть временными опекунами в случае необходимости. Лене назначены встречи с дочерью два раза в месяц, в присутствии социального работника.
Лена вышла из зала, не прощаясь. Виктор сидел, закрыв лицо руками. Ольга плакала. Иван обнимал ее и гладил по голове, повторяя: «Тихо, тихо, все кончилось».
Август подошел к концу. Отцвела пижма у дороги, затянуло паутиной стога за огородами. Лиза пошла в первый класс — Иван договорился со школой в соседнем селе, возил ее каждое утро на старом «уазике». Виктор все чаще оставался в Осиновке — ночевал в гостевой комнате, помогал по хозяйству, и получалось так, что в доме стало три взрослых человека, объединенных одной целью: уберечь, вырастить, не сломать.
Иван привык. Ольга цвела. Лиза росла.
В октябре, когда утренники посеребрили траву, Виктор и Иван сидели вдвоем на берегу реки с удочками. Не клевало. Да и не ради рыбы они туда ушли.
— Ты знал, что так будет? — спросил Виктор, глядя на темную воду.
— Нет, — честно ответил Иван. — Я думал, ты враг.
— А сейчас?
— Сейчас — семья. Кривая, неродная, но семья.
Виктор кивнул. Потом сказал:
— Я Ольгу никогда не трону. Даже не думай. Я помню, кто ее муж.
— А я помню, кто отец Лизы. И этого достаточно.
Они замолчали. Вода текла медленно, равнодушно, как течет всегда.
Прошел год. Потом еще один. Лена попыталась оспорить решение суда через полгода, но Лиза уже была подростком, имела право голоса и твердо заявила: «Нет». Лена пропала. Говорили, уехала в областной центр, вышла замуж, снова развелась.
Лиза звала Ольгу «мам Оль». А Ивана — «батя». А Виктора — папой. И всех это устраивало.
Однажды весной, когда на реке треснул лед и пошел косяк плотвы, Ольга стояла на мостках, щурясь от солнца. Иван подошел сзади, обнял за плечи.
— О чем думаешь?
— О том, что счастье — странная штука, — ответила она. — Оно приходит, когда ждешь совсем не того. И в самой неожиданной одежде.
— Ты плачешь?
— Нет. Просто солнце в глаза.
Но глаза у нее были мокрые. Иван поцеловал ее в висок и ничего не сказал. Он и так все понимал.
А на берегу, свесив босые ноги с причала, сидела Лиза и смеялась, глядя, как Виктор безнадежно запутывает леску. Обычный день. Обычное, трудное, выстраданное счастье.
Тихая вода текла мимо.