Бабка Ксеня ещё затемно вышла во двор. Майское утро дышало в лицо сырой свежестью, пахло мокрой крапивой и дымком из бани соседа Трофима. Где-то на задах, у старого пруда, надрывалась лягушка. Деревня спала, но не спала душа Ксении, потому что сегодня должны были делить наследство.
Во дворе, в старой клетке, глухо заворочался пёс Барсик — помесь лайки с дворнягой. Почуял хозяйку, хрипло зевнул, но лаять не стал, только хвостом застучал по дощатому полу будки.
— Лежи уж, — тихо бросила Ксеня и поплотнее запахнула серую шерстяную кофту. — Не до тебя нынче.
Ровно в девять утра, как и договаривались, со стороны райцентра показалась белая «Нива». Машина тяжело переваливалась на колдобинах, распугивая гусей у обочины. Из неё, словно горох, посыпались наследники. Первым, важно одёргивая дорогой пиджак, вышел старший сын покойного деда Михея — Степан. Гладкий, налитой, с золотой печаткой на мизинце левой руки. Он и при жизни отца в деревню наведывался раз в год, да и то только затем, чтобы баню затопить и шашлыков нажарить на городской манер.
Следом выпорхнула Лариска — невестка, вся из себя пропитанная духами и презрением к навозу. Она брезгливо ступала по росистой траве лаковыми туфельками на тонком каблучке.
— Господи, Степан, ну и глухомань, — простонала она, хватаясь за рукав мужа, чтобы не поскользнуться на мокрой глине. — Неужели нельзя было всё решить у нотариуса, без этой... экзотики?
— Лара, уймись, — сквозь зубы процедил Степан, а сам зыркнул в сторону сеней, где уже стояла его младшая сестра — Варвара.
Варвара приехала вчера на стареньком велосипеде из соседнего села. Одета была в простую ситцевую юбку и мужскую клетчатую рубаху, закатанную по локоть. Рукава обнажали жилистые, рабочие руки. Она стояла молча, прислонившись к косяку, и вертела в пальцах сухую травинку.
— Здорова, сеструха, — кивнул Степан, целуя воздух где-то в районе её щеки. — Чего не спишь? Мы ж как штык. Я человек слова.
— Так ведь и я человек, — тихо, но с таким металлическим оттенком ответила Варвара, что Лариска поперхнулась. — Только я-то приехала по делу, а вы, гляжу, как на пикник собрались. Комаров тут кормить будете в таком прикиде, Лариса.
— Не твоего ума дело, — фыркнула невестка, поправляя золотую цепочку на шее.
Бабка Ксеня, наблюдавшая эту сцену со стороны колодца, громыхнула ведром, привлекая внимание. Она была двоюродной сестрой покойного, вела его немудрёное хозяйство последние десять лет и теперь здесь числилась кем-то вроде третейского судьи.
— Проходите в дом, — сухо сказала она. — Чего языками чесать на ветру. Там всё Степан в бумажках своих городских запутается, давайте по-простому.
В доме вкусно пахло топлёным молоком и сухими травами. Посередине большой комнаты стоял крепкий дубовый стол, накрытый старой клеёнкой в красную клетку. На нём уже лежала пожелтевшая папка с тесёмками.
Расселись. Варвара села на лавку у окна, туда, где любил сидеть отец, глядя на свою пасеку. Степан же плюхнулся во главу стола, туда, где стояло кресло-качалка деда, но, почувствовав неловкость, быстро пересел на табурет.
— Ну, мать Ксеня, не томи, — потирая руки, начал Степан. — Мы люди занятые, билеты обратные на вечер уже купили. Что там батя нам оставил, кроме этого вот серванта румынского и огорода?
Ксеня неторопливо развязала тесёмки. Её сухие, узловатые пальцы двигались плавно, как во время молитвы.
— Тут главное что? — она подняла на Степана выцветшие, но всё ещё острые глаза. — Главное — воля Михея. А воля его была такой, что я вам сейчас зачитаю.
В комнате повисла тишина, стало слышно, как на потолке жужжит муха.
— «Дом с усадьбой, — начала Ксеня скрипучим голосом, — и всё, что в нём, а также земельный пай в два гектара… оставляю полностью в равных долях детям моим, Степану и Варваре».
Лариска издала торжествующий писк, но осадила сама себя, поймав тяжёлый взгляд Варвары.
— «Однако, — голос Ксении окреп, — доход от пасеки, что на задах…»
— Какой пасеки? — вскинулся Степан, его лицо пошло красными пятнами. — Там же одни гнилые колоды стоят! Я думал, он их давно продал.
— Не перебивай, — хлестнула его Ксеня. — «…доход от пасеки, что стоит на задах у пруда, а также сами ульи, инструмент пчеловодный и медогонку завещаю целиком и полностью моему внуку, Николаю, сыну Варвары. Ибо только в нём я увидел свою любовь к земле и живой твари божьей. А дом и пай велю продать, деньги поделить, но с условием: покупатель должен быть из местных, чтобы не пустовала родимая стена».
Вот тут-то и грянул гром.
— Это что же такое? — взвилась Лариса, хватая мужа за руку. — Это как понимать? Мёд-то наш! Это же пасека! Дом никому не нужен, развалюха эта, а пасека — это бизнес! Это деньги, если её на поток поставить!
— Так, тихо, Лара, — Степан стряхнул её руку, его глаза хищно сощурились. — А где же мой сын, Артёмка? А? Чем мой хуже? Может, тут интрига какая была? Может, вы, сестрёнка, на уши старику нашёптывали? Как-то уж очень вовремя ты Кольку своего из города сюда присылала на каникулы каждое лето. Натаскивала?
Варвара побледнела, но голос у неё не дрогнул. Она поднялась с лавки во весь свой небольшой рост.
— Я его присылала, потому что отец просил. Потому что Колька сам рвался. Потому что ты и Артёмку своего раз в три года привозил, да и то, если связь ловила, чтобы планшет свой не выключать. Колька с дедом спину гнул, ульи эти чистил, пчёл роил, пока твой сын в «танчики» играл. Ты хоть раз, Стёпа, отцовский мёд по-настоящему пробовал? Ты его на рынок возил? Ты в улей по локоть руку за восковой рамкой совал?
— Так, сеструха, — Степан тоже встал, нависая над столом, — не дави на больное. Я в город уехал, потому что тут перспектив нет. Но это не значит, что я чужой.
— Чужой! — выкрикнула Варвара. — Чужой! Ты когда в прошлом году приехал отца хоронить, ты же сначала в сарай полез, смотреть, не сгнил ли мотоблок «Нева», чтобы его продать побыстрее! Я видела! Ты не отца хоронил, ты наследство подсчитывал!
Повисла стылая, жуткая тишина, в которой дрожали даже пылинки в солнечном луче. Степан открыл рот, но Лариска его опередила. Она бочком подошла к столу, опираясь на него холёными пальцами, оставляя влажные следы от волнения.
— А где нотариус? Где свидетели? Бабка Ксеня — лицо заинтересованное, она тут жила, она тут всё пропивала, наверное, вместе с вашим отцом. Где вторые экземпляры? Я это завещание завтра же в суде порву на салфетки.
— Ах ты, змея подколодная, — выдохнула Ксеня, и её тихий голос был страшнее крика. — Я за твоим отцом, Стёпа, горшки выносила, когда ему уж и до ветру дойти сил не было. Я за него молилась, когда врачи вас обзванивали, а вы трубки не брали, потому что у вас там, видите ли, «корпоратив». Не пропивала я с ним, а жизнь его продлевала, как умела.
— Да ладно вам, бабы, — Степан попытался взять себя в руки, натягивая на лицо примирительную улыбку, которая больше походила на оскал загнанного волка. — Мы же семья. Ну, пасека и пасека. Пусть мальцу достанется, Колька парень рукастый. Но есть нюанс.
Он обвёл всех тяжёлым взглядом и вытащил из портфеля другую бумагу, поновее.
— Отец был плох в последние месяцы, не соображал ничего. У меня есть справка от врача. И я нанял адвоката, который оспорит дееспособность завещателя. Так что, Варька, — он почти ласково, по-змеиному посмотрел на сестру, — или мы сейчас договариваемся по-хорошему, или я пускаю всё по закону. И меда вашего Колька не увидит, как своих ушей. Дом и пай продадим, а пасека пойдёт в общую массу.
Варвара стояла лицом к окну. Слеза, единственная и крупная, скатилась по её обветренной щеке и упала на подоконник. За окном в старом рассохшемся улье гудели оставшиеся после зимовки пчёлы. Они не знали, что их делят.
— С чего ты взял, что отец был не в себе? — спросила она глухо.
— А с того, что он ненормальным был в последнее время! — встряла Лариса. — Письма какие-то писал Кольке, со мной по телефону разговаривал загадками.
— Это не загадки были, Лариса. Это была жизнь, — Варвара резко повернулась. — Баб Ксеня, достань-ка письмо. Последнее, которое дед просил в случае спора показать.
Ксеня, не говоря ни слова, сходила к божнице, вынула из-за иконы Николая Угодника сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку. Она протянула его не Степану, а Варваре.
— «Коленька, — начала читать Варвара, и голос её звенел натянутой струной, — я нынче сижу у окошка и смотрю на тополя. Пух летит, как снег. Красота неземная. И всё мне думается о тебе. Не держи зла на дядьку Стёпу, он мужик городской, запутавшийся. В деньгах да в суете сердце своё потерял. Завещание я переписал при свидетелях, при Ксении и председателе нашем, так что всё по закону будет. Я ж знаю, что Стёпка начнёт войну. Но ты, Николай, не воюй с роднёй. Мёд — он сладкий, но только если его с миром есть. Если решите судиться да ссориться, то шиш вам, а не мёд. Пчёлы этого не любят. Они злобу человеческую за версту чуют. Я тебе пасеку оставляю не для богатства, а для души. Чтобы ты, когда станешь рамки ворочать, вспоминал, как мы с тобой первый рой у соседской берёзы ловили. Как ты в дымарь дул, пока я матку искал. Вот это и есть наследство. А деньги... деньги тлен. Целую, дед твой Михей».
В комнате стало так тихо, что слышно было, как в подполе скребётся мышь. Степан стоял, опустив голову. Лариса вертела на пальце кольцо, бледная от злости и неловкости.
— Дед был не в себе, — вдруг тихо и сипло повторил Степан, но уже без прежней уверенности, словно уговаривал сам себя. — Красиво, конечно, написано... Сопли в сахаре.
— А ну-ка, дай сюда справку, — вдруг потребовала Варвара, резким движением выхватывая листок у брата. Она пробежала по нему глазами и горько усмехнулась: — Психиатр Семёнов. Семён Петрович? Да это же друг твой армейский. Ты эту справку у него в карты выиграл, что ли? Позорище, Стёпа.
Повисла финальная пауза. Степан понял, что проиграл. Он понял это по глазам сестры, по тому, как Ксеня крестится на икону, по тому, как пахнет в доме сушёным липовым цветом, который собирал ещё его отец.
— Будь по-вашему, — резко сказал он, сгребая бумаги в кучу. — Лара, собирайся. На электричку опоздаем. Только знай, сестра, больше ты меня здесь не увидишь.
— И не надо, — тихо ответила Варвара. — Ты сюда и раньше-то нечасто заглядывал.
«Нива» уехала, оставив за собой сизый шлейф бензиновой гари, который смешался с горьковатым дымком из трубы. Варвара долго стояла на крыльце, глядя на дорогу. Потом она сняла резиновые сапоги, накинула старую фуфайку и пошла на пасеку.
Там, среди старых лип, всё так же ровно и умиротворённо гудели пчёлы. Они делали своё дело, не ведая о человеческих интригах и ссорах. Варвара подошла к крайнему улью, прислонилась ухом к тёплому дереву. Мёдом пахло. Жизнью пахло. А ещё пахло отцом.
Она открыла дымарь, разожгла гнилушки, и сизая струйка потянулась к самым верхушкам деревьев, туда, где в бездонном синем небе таяли облака тополиного пуха.
— Ничего, батя, — прошептала она, вытирая глаза. — Колькина эта пасека. Твоя. Не отдадим.
Вечером она позвонила сыну. Долго не могла подобрать слов.
— Мам, ты чего? — спросил он взволнованно.
— Тополиный пух, Коль, — ответила Варвара. — Снег. У нас тут всё хорошо. Дед тебя помнит.
И в этом «помнит» было всё — любовь, корни, связь и правда, которую никакие суды не отменят и не порушат...