Деревня Залесье стояла на холме, как на ладони у Бога. Летом она утопала в густой, пьяной зелени, а зимой выла на все голоса волчьей тоской. Но самый страшный месяц здесь — май. Когда зацветала черемуха. В этом году она цвела особенно буйно, тяжелыми белыми гроздьями, и ее приторный, пряный запах смешивался с запахом навоза и сырой земли. Говорили, что черемуховый дух сводит с ума, будит в крови темное, ревнивое.
У калитки дома Лобановых стояла Вера. Высокая, статная, с тяжелой русой косой, перекинутой на грудь. Она смотрела, как ее муж, Андрей, поправляет сбрую на лошади, и желваки на ее скулах ходили ходуном. Андрей был мужик видный — косая сажень в плечах, руки, что кувалды, и глаза синие, как васильки во ржи. Только смотрели эти глаза последнее время не на жену, а на дорогу, что вела к дому Алены.
Алена была пришлой. Появилась в Залесье три года назад, купила покосившуюся избу на отшибе, у самого леса. Бабы сразу ее невзлюбили. Было за что. Ходила она, в отличие от них, не в бесформенных телогрейках, а в городских кофтах, обтягивающих высокую грудь. Волосы стригла коротко, красила губы чем-то розовым и пахла не потом и щами, а чем-то сладким, заморским. Мужики, едва завидев Алену, глупели, начинали улыбаться и прятать глаза. Андрей не стал исключением.
— Опять к ней на покос поедешь, что ли, через ее-то делянку? — голос Веры был звонким и острым, как только что наточенная коса.
Андрей не обернулся, продолжая затягивать ремень. Лишь мощная спина его напряглась под клетчатой рубахой.
— Там трава гуще. Сама знаешь. Чего языком молоть попусту?
— Я тебе помолю! — Вера шагнула вперед, схватила мужа за плечо и резко развернула его к себе. — Ты думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на эту змею подколодную? Как она тебе в прошлый вторник самогон подносила, а ты пил из ее рук, как телок привязанный?!
— Вера, уймись! — рыкнул Андрей, стряхивая ее руку. В его голосе не было вины, только глухое раздражение. — Алена — баба одинокая, ей помочь по-соседски — грех? Ты сама себя накручиваешь, а потом спать мне не даешь своими допросами. Хватит!
— Помочь?! — она рассмеялась хриплым, недобрым смехом. — Много ты матери своей помогал, пока я за ней горшки выносила? Забыл, как она тебя на руках носила, как последние деньги нам на свадьбу отдавала? А теперь ты для чужой, для вертихвостки этой — первый помощник!
Калитка скрипнула. На пороге, тяжело опираясь на клюку, стояла мать Андрея, Анна Степановна. Высушенная годами, но все еще с острым, как у сына, взглядом.
— Чего разорались на всю деревню? — прошамкала она беззубым ртом. — Позорище. Невестка, язык-то попридержи. Андрей — мужик. Мужику нужно лишний раз на сторону глянуть, чтобы оценить, что дома. Не пили его.
— Свекровушка, милая! — взвилась Вера. — Вы бы помолчали, Бога ради! Вы-то с сыночком своим ненаглядным с печки не видите ни черта! Эта Аленка его околдовала. Она к бабке Ефросинье ходит, я знаю! Приворот на него сделала. Андрей с прошлой пятницы на меня как на пустое место смотрит.
— Глупости это, — отрезала старуха, но в глазах ее мелькнула тревога. Бабка Ефросинья жила в лесу, и говорили, что травы у нее такие, от которых мужик забывает и дом, и детей.
Андрей, не дослушав их перепалки, вскочил на телегу и хлестнул лошадь. Телега загромыхала по разбитой колее, оставляя Веру стоять в облаке пыли и запахе черемухи. Она смотрела ему вслед, и в ее груди росло тяжелое, ледяное чувство. Чувство, что она теряет его. Что эта Алена, гладкая, как ужица, уводит его прямо из-под носа.
Вера не была слабой. Она была из тех русских баб, что коня на скаку остановят. Повернувшись, она быстрым шагом пошла к сараю, схватила ведро и направилась к лесу. За грибами. Так она сказала свекрови. Но на уме у нее было другое. Она шла к дому Алены. Не для скандала — для разведки.
Изба Алены стояла опрятная, занавески на окнах белые, крахмальные. На заборе вился дикий виноград. Вера подошла к окну, прячась за кустом сирени. В доме горел свет. Она увидела Алену. Та сидела за столом и, склонив голову, что-то шила. Чертовка была хороша: большие темные глаза, нежная шея. Но Вера вдруг заметила то, что заставило ее сердце пропустить удар. На плечах Алены красовалась мужская клетчатая рубаха. Рубаха Андрея. Та самая, которую Вера стирала своими руками на прошлой неделе и все удивлялась, куда она запропастилась.
В глазах у Веры потемнело. Это было хуже, чем измена. Это было надругательство. Эта чужая баба носит вещи ее мужа, как военный трофей! Это был даже не удар в спину, это было публичное унижение. Вера хотела ворваться в дом, вцепиться Алене в волосы, выцарапать ее наглые глаза. Но она сдержалась. Она слишком хорошо знала Андрея. Если она закатит истерику сейчас, без неопровержимых доказательств, он лишь еще больше обозлится и уйдет к этой разлучнице. Тогда она потеряет его навсегда.
Нужно было действовать хитрее. Тоньше. И Вера решила обратиться к той, кого сама недавно обвиняла в колдовстве — к бабке Ефросинье. Не за приворотом. За советом. Ефросинья знала всё и про всех. Она видела людей насквозь.
До избушки в лесу Вера добралась, когда солнце уже начало клониться к закату. Ефросинья, маленькая, сгорбленная старуха с крючковатым носом и молодыми, пронзительными глазами, встретила ее на пороге, словно ждала.
— Знаю, зачем пришла, — проскрипела она, пропуская Веру в душное, пропахшее травами нутро. — Любовь свою хочешь вернуть. А знаешь ли ты, девка, что любовь на аркане не удержишь? Она как вода: если утекает — пальцами не зажмешь.
— Не надо мне лекций, бабушка, — с порога заявила Вера, и в ее голосе звенел металл отчаяния. — Мне нужна правда. Она его приворожила?
Ефросинья усмехнулась, обнажив бледные десны.
— Приворожила. Только не травами, девка, а свободой. Андрей твой мужик горячий, гордый. Ты его дома пилишь, ревнуешь, скандалишь. Он от тебя устал. А она, — старуха кивнула в сторону деревни, — она его не держит. Она ему поет, вино подносит и слушает, открыв рот. Как любая умная кошка: ластится, а когтей не показывает. Он у нее герой. А у тебя кто? Тряпка, за которого запилили.
От этих слов Вере стало не по себе. В них была страшная, колючая правда.
— Но рубаха! — всхлипнула Вера, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, бессильные слезы. — Она носит его рубаху! Этого я стерпеть не могу!
— Рубаха — это тряпка, — отрезала Ефросинья. — Не за тряпку держись, а за мужика. Если хочешь его вернуть, перестань быть цербером. Стань женщиной. Сделай так, чтобы он сам засомневался в своем выборе. Заставь его ревновать тебя.
План, предложенный старухой, был жестоким, но действенным. Вернувшись домой и дождавшись Андрея, Вера не сказала ему ни слова упрека. Она молча поставила на стол чугунок с картошкой и, сев напротив, стала есть, не поднимая глаз. Андрей, ожидавший очередной бури, был сбит с толку. Ее молчание пугало его больше криков.
На следующий день Вера оделась в свое лучшее платье, подкрасила губы и отправилась в сельпо. Там, облокотившись о прилавок, стоял Иван, старый ухажер Веры, с которым у них до свадьбы с Андреем чуть не дошло до ЗАГСа. Иван был полной противоположностью Андрею — худощавый, очкастый, вернувшийся недавно из города агрономом. Но у него были умные, понимающие глаза, и по деревне ходили слухи, что он так и не женился из-за Веры.
— Вера, — оживился Иван, заметив ее пристальный взгляд. — Выглядишь отлично. Какими судьбами?
— Да вот, решила прогуляться, — она кокетливо улыбнулась, беря его под руку. — Проводи меня до дома, Вань. А то одной тоскливо.
Они шли по главной улице, и Вера чувствовала, как спину и затылок ей жгут взгляды кумушек. Она громко смеялась над шутками Ивана, игриво заглядывая ему в глаза. Она знала, что земля уже полнится слухами, и что эти слухи быстрее ветра долетят до делянки, где Андрей косил траву. Так и вышло. Едва она простилась с Иваном у калитки, как увидела бегущего к дому мужа. Лицо его было чернее грозовой тучи. Впервые за долгие месяцы он не пошел к Алене, а ворвался в дом, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка.
— Ты что это удумала?! — взревел он, хватая ее за плечи. — С Ванькой под ручку ходишь? Позоришь меня на всю округу?!
— А что такого? — Вера с вызовом вскинула голову, чувствуя, как в груди сладко, вперемешку со страхом, разгорается торжество. — Ваня человек интересный, образованный. Он мне стихи читает. Не то что некоторые, кто кроме самогона и навоза ничего в жизни не видели. Отпусти, мне больно!
Андрей задохнулся от ярости. Его лицо исказилось, и Вера с ужасающей ясностью увидела в его глазах то, о чем мечтала — дикую, животную ревность. Вся его уверенность в том, что жена — это его вещь, которая будет ждать его вечно, рухнула в один миг. Оказалось, что и на Веру есть спрос.
— Чтоб я тебя рядом с ним больше не видел! — прорычал он. — Убью обоих!
— А ты на Алену свою не заглядывайся! — выкрикнула Вера, и слезы градом покатились из ее глаз. — Ты думаешь, сладко мне знать, что она твою рубаху носит, когда я тут ночами одна в холодной постели? Ты предал меня, Андрей. Растоптал.
Андрей отпустил ее и сел на лавку, тяжело дыша. Запах черемухи, казалось, проник в сам дом, смешавшись с запахом их гнева и отчаяния. И тут внезапно скрипнула дверь. В дом, пошатываясь, вошла свекровь. Лицо Анны Степановны было белым как полотно, а губы тряслись.
— Глупые вы, — прошептала она. — Ох, глупые. Из-за чего рвете друг друга? Из-за Аленки? А знаете ли вы, чья она?
Андрей и Вера замерли.
— Ты, Андрюша, — продолжала старуха, — спрашивал меня, почему я против твоей дружбы с ней? Думал, я за невестку горой? Нет. Я молчала, думала, все само рассосется. Аленка эта — она дочь Егора, брата покойного отца твоего. Твоя двоюродная сестра. Она в городе выросла, а сюда вернулась, когда дом родительский ей по наследству отошел. Не знал ты ее никогда.
Повисла такая тишина, что было слышно, как мышь скребется в подполе. Андрей стал белым, как известь на печке. Вера, раскрыв рот, смотрела на свекровь, не в силах поверить. Кровь. Кровная родня.
— Не может быть, — прохрипел Андрей. — Врешь!
— А ты у бабки Ефросиньи спроси, — устало ответила старуха. — Она еще твою прабабку принимала. Она все родословные Залесья знает. Только ты, дурак, бегал к сестре, как жеребец, а жена твоя тут с ума сходила.
Вера медленно опустилась на лавку рядом с мужем. Она ждала облегчения, ждала, что этот морок спадет, как пелена. Но вместо этого пришла страшная мысль: «Мы чуть не разрушили свою жизнь из-за призрака. Он не изменял. Но ведь он хотел изменить. Всеми мыслями, всей душой он был там. И это не смоешь ни родством, ни оправданиями». Это понимание отравило маленькую победу горечью.
Андрей сидел, обхватив голову руками. Его могучие плечи вздрагивали. Он плакал впервые, наверное, за всю свою взрослую жизнь. Плакал от стыда и от облегчения, что не переступил черту, сам того не ведая. Но самое страшное было в том, что, узнав правду, он не перестал желать Алену. Греховное чувство, взращенное в тайне, не исчезло по щелчку пальцев. Оно затаилось, превратившись в уродливый нарыв.
Вера смотрела на него и молчала. Она видела, что правда не исцелила его. Она лишь загнала болезнь внутрь.
На следующее утро Алена уехала. Соседи видели, как рано утром за ней приехала легковая машина, и она, быстро покидав вещи в чемодан, скрылась в рассветном тумане. Больше в Залесье ее никто не видел. Ее домик стоит до сих пор, с заколоченными окнами, и только черемуха каждую весну цветет там особенно яростно, напоминая всем о том, как страшно бывает то, что кажется нам красивым.
С тех пор в доме Лобановых воцарился хрупкий, ледяной мир. Они больше не кричали. Они ели, спали, работали в поле. Андрей больше никогда не ходил на покос через чужую делянку. А Вера больше никогда не смеялась так звонко, как раньше. Когда они ложились спать, между ними всегда оставалось пространство, в которое поместилась бы целая жизнь. И только запах черемухи каждую весну, как ножом по сердцу, напоминал им о том, что любовь умирает не от страшной правды, а от того, что кто-то посмел усомниться, даже на мгновение.