Рассказ.Глава 4.
Утром после разговора с Витькой Глаша проснулась с тяжёлой головой и железной мыслью: надо подавать на развод.
Не ждать, пока он подаст на алименты, не надеяться, что отстанет. Сама.
Взять документы, найти адвоката, перерезать последнюю ниточку, которая тянет её назад, в Заречье, в ту жизнь.
Серёжа уже ушёл на стройку, оставил на столе чай и записку: «Держись. Вечером поговорим».
Глаша выпила чай, надела свою единственную приличную кофту (ту самую, бордовую, в которой ходила к Кольке — теперь она вызывала не стыд, а тоскливое недоумение), и поехала в центр искать юридическую консультацию.
Город показался ей чужим и враждебным. Офисы из стекла и бетона, люди в дорогих пальто, не глядящие друг на друга. Глаша чувствовала себя замарашкой, зашедшей не в свою тарелку. Но ноги сами принесли её в казённое здание с табличкой «Центр бесплатной юридической помощи». Там, в очереди из таких же потерянных, она просидела два часа, а потом попала к молодой женщине с острым лицом и быстрыми пальцами. Та пробежала глазами её паспорт, спросила:
— Основания для развода?
— Не сошлись характерами, — глухо ответила Глаша, но адвокатша покачала головой.
— Для суда нужно что-то серьёзное. Пьянство? Побои?
— Было. И то и другое.
— Можете доказать? Справки из травмпункта, показания свидетелей, заявления в полицию?
Глаша опустила глаза. Доказательств не было — она никогда не жаловалась, не снимала побои, не звала милицию. В деревне свои порядки: бьёт — значит, любит. Терпи, баба. А если пожалуешься — хуже будет, засмеют.
— Не могу, — сказала она.
Адвокатша вздохнула, достала бланк заявления.
— Тогда пишем: развод по инициативе жены, в связи с невозможностью дальнейшего совместного проживания. Супруг находится в другом городе? В браке есть несовершеннолетние дети? Имущественные споры? Нет? Тогда это дело нескольких месяцев. Но он может не дать согласия, и тогда назначат срок на примирение.
Глаша молча кивала, заполняя бумаги. Рука дрожала. Она подписывала не просто документ — она подписывала приговор своим десяти годам замужества, всей той грязи, что была. И одновременно — может быть, первый честный шаг к тому, чтобы перестать быть «заблудшей». Заблудшая — это та, кто потеряла дорогу. А дорогу ищут не ногами — решением.
Из консультации она вышла с папкой в руках, вдруг почувствовав слабость во всём теле. Снег пошёл — первый в этом году, злой, колючий, бил в лицо. Глаша подняла голову к серому небу, подставила щёки. «В Питере другой снег, — подумала она. — Не такой, как дома. В нём нет той тоски. Или есть, но другая».
Она не заметила, как вышла к Неве. Мост, чугунные решётки, быстрая чёрная вода — не такая, как в Чёрной речке, а мощная, городская. Глаша оперлась о перила, посмотрела вниз. Ветер трепал волосы, выбившиеся из косы. И в этот момент она почувствовала себя маленькой, но живой. В отличие от той воды, которая никогда не возвращается.
Вечером, дома, она молча положила папку на стол. Серёжа посмотрел на неё, на документы, спросил:
— Решилась?
— Решилась, — ответила Глаша. — Теперь ждать, когда Витька подпишет бумаги. Если не подпишет — через суд.
— Я знакомого адвоката поищу, — сказал Серёжа. — Чтобы он тебя по полной защитил.
— Спасибо, — Глаша помолчала и вдруг спросила то, что вертелось на языке уже давно: — Серёж, а ты… ты не боишься со мной связываться? Я же проблемная. У меня муж-инвалид, который грозится судом, за спиной деревня со слухами, и вообще — я…
— Ты — красивая женщина, которая не заслужила того, что с ней случилось, — перебил он спокойно. — Я не боюсь. Боятся слабаки. А я, Глаша, — нет.
Она хотела заплакать — снова, в который раз, но не позволила себе. Вместо этого спросила:
— А ты не думаешь, что я тебя использую? Как всех мужиков до тебя? Приехала, чтобы ты меня приютил, обогрел, а когда стану на ноги — уйду?
Серёжа посмотрел на неё с удивлением, потом хмыкнул.
— Думаю, что это был бы самый глупый способ меня использовать. Я ж не олигарх. Ты у меня не квартиру отнимешь. И потом, Глаш, я же тебя не держу. В любую минуту можешь уйти. — Он помолчал и добавил тише: — Но я надеюсь, что не уйдёшь.
В комнате повисла тишина. Глаша вдруг осознала, что в первый раз за долгое время не чувствует себя грязной рядом с мужчиной. С ним — чисто. Не потому что он святой, а потому что он не требует, не берёт силой, не смотрит как на мясо. «Может, так и бывает, когда по-настоящему?» — подумала она. Но тут же отогнала мысль: она не заслуживает настоящего. Она — сломанная, падшая, изменница.
Но Серёжа встал, подошёл к ней и осторожно, словно боясь спугнуть, поцеловал в лоб. Один раз. Губы его были сухими и тёплыми. Глаша замерла, зажмурилась. Внутри взорвалось что-то — не страсть, не желание, а что-то совсем другое, давно забытое: чувство, что её не берут, а дарят.
— Не думай много, — сказал он. — Ложись спать. Завтра тебе в офис на уборку.
Он ушёл на кухню, зашуршал раскладушкой, а Глаша осталась на диване, прижимая пальцы к тому месту на лбу, куда он поцеловал. «Дура, — сказала она себе. — Ты пропащая. А он тебя, как дуру, жалеет». Но где-то в самой глубине, там, где ещё теплилась та, прежняя Глаша — весёлая, светловолосая, счастливая, — шептало: «А вдруг ты не пропащая? Вдруг можно начать сначала?»
Она уснула с этой мыслью. И ночью ей приснилась деревня. Только не страшная, не с осуждающими глазами. Снилось поле, всё в цветах, и она бежит по нему, а за ней — мама. Молодая, живая, смеётся. «Мама, — кричит Глаша, — я сейчас упаду!» А мама отвечает: «Не упадёшь, дочка. Вставай и иди». И Глаша идёт. Вперёд, не оглядываясь.
Проснулась она с мокрыми щеками. Но не от горя — от какого-то странного облегчения. Будто мама благословила её. Или простила.
Через три дня пришёл ответ из суда. Витька не подписал бумаги. Написал заявление, что не согласен на развод, что жена бросила больного мужа, что требует её возвращения и алиментов. Копия этого заявления пришла Глаше на почтовое отделение — она нарочно оставила адрес рынка, чтобы Витька не узнал, где живёт.
Она прочитала листок и не удивилась. Так и знала. Витька не отпустит просто так. Он будет мстить — потому что у него ничего не осталось, кроме мести. Ни здоровья, ни работы, ни уважения. Одна злоба, как последнее одеяло, которым он укрывался от холода.
Глаша сжала бумагу, разорвала, бросила в урну. И написала смс юристу, которого нашёл Серёжа: «Он не согласен. Что дальше?» Адвокат ответил: «Подаём на развод через суд. Я подготовлю иск с требованием развода в связи с невозможностью совместного проживания. Будем доказывать, что муж вас избивал. Свидетели в деревне найдутся?»
Глаша задумалась. Свидетели? Тётя Нюра? Та, что отвернулась? Валька Белова, которая кошками дорожит больше, чем людьми? Может быть, Валька не откажется — она добрая, хоть и молчаливая. А больше никто.
«Постараюсь найти», — ответила она.
Вечером Серёжа пришёл раньше обычного — с каким-то пакетом. Вытащил оттуда бутылку недорогого вина, сыр, колбасу.
— Давай, — сказал он, — отметим начало новой жизни. Даже если оно через суд и скандалы. Главное — движение.
Они сидели на кухне, пили вино из гранёных стаканов, ели хлеб с колбасой. Глаша не пила много — боялась расслабиться. Но после второго глотка вдруг почувствовала, как напряжение отпускает плечи.
— Серёж, — сказала она, — а ты жениться не хочешь?
Он поперхнулся вином, закашлялся, потом посмотрел на неё с таким выражением, что она испугалась, не сказала ли лишнего.
— Это ты сейчас что? — спросил он осторожно.
— Не знаю. Просто спросила. — Она покраснела. — Не обращай внимания. Я пьяная.
— Пьяная после стакана? — усмехнулся он. — Глаша, ты ещё не умеешь пить по-городскому. В деревне вон пол-литра выпивала и ничего.
— Не выпивала я пол-литра, — ответила она тихо и отвернулась.
Стало неловко. Оба замолчали. Вино на столе стояло недопитое, сыр раскрошился. Глаша вдруг подумала, что сейчас, наверное, самое время уйти в свою комнату и лечь спать. Но ноги не слушались, а язык просил сказать что-то важное, то, что она носила в себе всё это время.
— Слушай, — начала она медленно, — я тебя обманывать не хочу. Я не хорошая. Я спала с мужиками не потому, что хотела. А потому что хотела себя наказать. Потому что я себя ненавидела. Иногда мне кажется, что я до сих пор себя ненавижу. И что любая чистота — это не про меня. Я грязная, Серёжа. И если ты ищешь себе ровную, хорошую — ты смотришь не туда.
Он слушал, не перебивая. Потом взял её руку — ту, что лежала на столе, — переплёл пальцы.
— А ты думаешь, я чистый? — спросил он негромко. — Что я не пил, не бил, не изменял? Я тоже делал гадости. Я мог ударить подругу в юности. Я мог украсть на стройке мешок цемента. Я жил с женщиной, которая меня унижала, и молчал, как тряпка. Я не святой. Но я, Глаша, решил, что хочу быть лучше. И ты реши. Не потому, что кто-то требует. А потому, что дальше так жить нельзя.
Она смотрела на их переплетённые пальцы — его, шершавые, ярко-розовые от цементной пыли, и свои, белые, с обломанными ногтями. И думала: «Может, в этом и есть ответ. Не быть чистой. Бытать человеком, который упал и поднимается».
Она не ответила ему. Только сжала его руку сильнее. И в этом пожатии было больше смысла, чем в любых словах.
Ложились спать каждый на своём месте — Глаша на диване, Серёжа на кухне. Но в эту ночь она не закрыла дверь. Просто оставила приоткрытой, чтобы слышать, как дышит другой человек. Чтобы не быть одной.
Питерский снег всё шёл. За окном белели крыши, и в этом белом, новом, незапятнанном было что-то от обещания. Глаша заснула почти спокойно. Только один раз вздрогнула во сне — показалось, что кто-то зовёт её с улицы. Но то был не леший. Просто ветер выл вентиляционной шахте. Или прошлое скреблось в дверь. Но дверь была закрыта. Не на замок — так, прикрыта. Но хотя бы не настежь.
*****
После того вечера между Глашей и Серёжей всё изменилось, но не так, как она боялась.
Он не лез к ней с объятиями, не требовал близости, не напоминал о своих чувствах. Просто стал чуть мягче, чуть внимательнее — ставил чашку с чаем так, чтобы она была под рукой, покупал её любимые пряники, иногда задерживал взгляд дольше, чем нужно.
Глаша отвечала тем же — не словами, а мелочами: стирала его промасленные рабочие штаны, оставляла записки с «не забудь поесть», однажды даже купила ему тёплые носки на рынке, списав с соседнего лотка.
Она боялась этого нового, тёплого течения. Привыкла к холоду, к грязи, к самонаказанию. А тут — кто-то заботится о ней безвозмездно, и ей нечем отплатить, кроме как оставаться собой — неловкой, запутанной, всё ещё стыдящейся каждой минуты своего прошлого.
Работа в офисе шла хорошо. Дядя Витя, бригадир, даже похвалил её: «Ты, Глаша, ответственная. Полы натираешь так, что хоть языком лижи. Оставайся насовсем». Она кивала, улыбалась и чувствовала, как внутри расправляются какие-то невидимые пружины. Она нужна. Её работа видна.
Она не просто «баба с проходным двором» — она та, кто делает чистое чистым, а грязное терпит только в перчатках.
Ирония судьбы не ускользнула от неё. Всю жизнь она пыталась отмыть себя — совесть, тело, память. А теперь мыла чужие унитазы и вытирала пыль с чужих столов. И это странным образом помогало. Потому что чужая грязь не липла, в отличие от своей.
Через неделю после того, как Витька прислал отказ на развод, Глаша получила ещё один звонок. На этот раз — от Вальки Беловой.
— Глаш, — голос Вальки был тревожным, — ты там как?
— Нормально, Валь. Работаю. А что стряслось?
— Витька твой… он по деревне ходит, всем рассказывает, какая ты. Что бросила его калекой, что мужиков водила, что денег с него требовала на выпивку. Враньё, я знаю, но люди верят. Тётя Нюра уже три раза твоего отца поминала прилюдно — мол, не уберег дочку от блуда.
Глаша сжала трубку. В ушах зашумело.
— И ещё, — продолжала Валька, — он заявление в полицию написал. Что ты украла из дома деньги и ценности. Не было там никаких ценностей, ты ж знаешь. Но участковый приходил, спрашивал, не видела ли я, как ты уезжала.
— Что за деньги? — Глаша почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Какие деньги, Валь? Я два года в его кошельке ни рубля не взяла, он сам всё пропивал!
— А он говорит, что лежали в тумбочке, тысяча рублей. Мало ли, ты прихватила на дорогу. Не боись, скорее всего, ничего не будет. Но ты знай.
Глаша повесила трубку, дрожа всем телом. Селёдка, которую она чистила к ужину, выпала из рук, упала на пол, залитая рассолом. Она смотрела на неё и не видела. В голове стучало: «Полиция. Заявление. Витька хочет меня посадить. Или хотя бы испортить жизнь настолько, чтобы я вернулась. Или подохла».
Серёжа пришёл поздно, уставший, в цементной пыли. Увидел её — сидит на кухне, не движется, рыба на полу. Спросил:
— Глаша, ты чего?
Она рассказала, сбиваясь и глотая слова. Серёжа выслушал, потом молча пошёл, убрал рыбу, вытер пол. Взял телефон, куда-то позвонил, коротко переговорил с кем-то, потом сказал ей:
— Завтра идём к адвокату. Пусть готовит встречный иск — о клевете. Покажем, что он пьёт, что избивал, что заявление ложное. Денег у него нет, адвоката он не наймёт. Испугается и отстанет.
— А если не отстанет? — Глаша подняла на него глаза. Красные, опухшие. — Если дойдёт до суда? Если приедут, арестуют?
— Не будут тебя арестовывать за тысячу рублей, про которую никто не знает, кроме него самого. Успокойся. — Он сел рядом, взял её за руку. — Глаша, ты не преступница. Ты женщина, которая сбежала от мужа-тирана. Ты имеешь на это право.
— Но я же изменяла, — прошептала она. — Я спала с другими. Это не преступление, но это… это грязно. Я знаю. И теперь он использует это как оружие.
— Пусть использует. У тебя есть я. И адвокат. И работа. Ты не одна, Глаша. Запомни: ты не одна.
Она закрыла глаза, прислонилась головой к его плечу. И снова — как в прошлый раз — не почувствовала ни страха, ни отвращения, ни желания убежать. Только усталую благодарность. И страх, что она не оправдает его доверия. Что однажды сорвётся, наделает глупостей, и он отвернётся.
— Ты слишком хороший для меня, — сказала она.
— Не сравнивай, — ответил он. — Мы оба не ангелы.
Адвокат, к которому они пошли на следующий день, оказался женщиной лет пятидесяти, крепкой, с внимательными глазами и быстрыми вопросами. Звали её Эмма Викторовна. Она выслушала Глашу, записала всё в блокнот, потом сказала:
— Картина ясна. Муж — алкоголик, скандалист, после травмы стал агрессивнее. Заявление в полицию — ложное, это его месть за то, что вы ушли. Я подготовлю встречную жалобу о клевете. Вы должны собрать показания свидетелей: кто видел побои, кто знает о его пьянстве, кто подтвердит, что вы не брали денег.
— Свидетели в деревне, — сказала Глаша. — Но они меня осуждают, могут не помогать.
— Найдите хотя бы одного. Одного человека, который скажет правду. Этого достаточно для начала.
Глаша думала о Вальке. О тёте Нюре — но та не придёт, слишком богомольная и злопамятная. О Степаныче — тот старый, но честный, видела, как Витька однажды ударил Глашу табуреткой. Впрочем, Степаныч тогда был пьян в дым, может, и не вспомнит. Или не захочет.
— Я попробую, — сказала она.
Выйдя от адвоката, Глаша и Серёжа долго шли по заснеженным улицам. Мороз окреп, снег скрипел под ногами, как накрахмаленное бельё. Глаша смотрела на витрины, на ёлки, которые уже ставили в городе к Новому году, на счастливых людей с покупками. И вдруг осознала, что Новый год — через две недели. А она даже не думала о нём. В прошлом году Витька был на вахте, она встречала праздник одна, с бутылкой портвейна и солёными огурцами. В позапрошлом — он приехал пьяный, разбил тарелку, назвал её дурой, и она ушла спать в баню, потому что в избе было страшно.
— Хочешь ёлку купить? — спросил Серёжа, показывая на ёлочный базар.
Глаша остановилась. Ёлка — живая, пахнущая лесом, колючая. Дома. Игрушки, мишура, огоньки. Такого у неё не было десять лет. Сначала с Витькой — не до праздников, потом одна — не для кого.
— Хочу, — сказала она тихо.
Купили маленькую, метра полтора, пушистую. Несли вдвоём, упакованную в сетку. Дома Серёжа достал из шкафа коробку со старыми игрушками — стеклянными, с отбитыми боками, но такими родными. Глаша развешивала их на пушистых лапах, а пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то ещё.
— Знаешь, — произнесла она, разворачивая засахаренную сосульку, — в детстве я верила в чудо. Казалось, что под Новый год всё может измениться. Потом выросла.
— А сейчас? — спросил Серёжа, прилаживая звезду на макушку.
— Сейчас я не верю в чудеса, — ответила Глаша, глядя на ёлку. — Но маленькое желание всё же загадаю.
— Какое?
— Не скажу. Не сбудется.
Ёлка стояла в углу, пахла морозом и хвоей, и в этом запахе Глаше почудилось что-то из детства, из той, другой жизни, когда она была чистой, светлой, когда мама была жива и гладила её по голове. Глаша провела ладонью по колючим веткам, и иголки укололи пальцы. Больно, но приятно. Живая, настоящая боль, не та, грязная, от стыда и самоуничтожения.
Она достала телефон, набрала номер Вальки.
— Валь, привет. Слушай, ты не могла бы сказать, кто из наших видел, как Витька меня бил? Мне для адвоката. Только честно.
Валька помолчала, потом вздохнула.
— Степаныч видел. Я сама видела раза два. И Зойка из магазина — он при ней тебя один раз ударил, ты прибежала, вся в крови. Зойка тогда так испугалась, что «скорую» хотела вызывать. Может, она подтвердит.
— Зойка? Та, что продавщица? Она же меня за мужиков осуждала.
— Одно другому не мешает. Против побоев она, может, и скажет. Злая баба, а неправду не любит. Попробуй.
Глаша записала. Вечером они с Серёжей составили список: Степаныч, Валька, Зойка. Три свидетеля, если согласятся. Этого достаточно, чтобы доказать, что Витька не был примерным мужем.
Поздно ночью, когда Серёжа уже заснул на кухне, Глаша сидела у окна, смотрела на звёзды. Питерское небо было низким, подсвеченным городом, но одна звезда — яркая, холодная — горела, казалось, прямо над домом. Глаша прошептала: «Помоги мне, мамочка. Не дай пропасть». Никто не ответил, но звезда мигнула, словно моргнула. Или просто облако прошло.
Она легла, укрылась одеялом, долго ворочалась. Сквозь дремоту услышала, как за дверью Серёжа кашляет, переворачивается, тоже не спит. Хотела встать, налить ему чаю, но не пошевелилась — боялась, что он поймёт неправильно, что это будет выглядеть как вторжение в его пространство. «Потом, — подумала она. — Завтра».
Но назавтра случилось то, чего она не ждала.
Утром, когда Глаша собиралась на работу, в дверь постучали. Не соседи — три резких, требовательных удара. Серёжа открыл. На пороге стояли двое — участковый в форме и молодой человек в штатском, с удостоверением.
— Глафира Егорова здесь проживает? — спросил участковый.
Глаша вышла из комнаты, бледная, сжимая в руке тряпку для мытья стола.
— Я.
— Вам нужно проехать с нами для дачи показаний. По заявлению вашего мужа, гражданина Егорова, о краже денежных средств и уклонении от ухода за больным супругом.
Серёжа шагнул вперёд, встал между ней и полицейскими.
— На каком основании? Где повестка?
— Устное приглашение. Можем оформить официально, но тогда вызовут в отдел принудительно. Давайте без скандала.
Глаша посмотрела на Серёжу, потом на полицейских. Губы её дрожали, но она взяла себя в руки. Сняла с вешалки пальто, надела.
— Я поеду, — сказала она твёрдо. — Мне нечего скрывать.
Серёжа схватил её за руку:
— Я с тобой.
— Не положено, — бросил участковый. — Ждите здесь.
Глаша кивнула ему, освободила руку. На пороге обернулась. Ёлка стояла в углу, нарядная, игрушки блестели в утреннем свете. Вчерашнее чудо показалось далёким и глупым.
— Позвони адвокату, — сказала она Серёже. — Пожалуйста.
Дверь закрылась. За окном завыл ветер, поднимая снег с крыш. Глашу посадили в серую машину, и она уехала в неизвестность, не зная, вернётся ли сегодня. Серёжа стоял у окна, сжимая кулаки, и смотрел вслед. Ёлка мигнула гирляндой — лампочка перегорела. Внезапно, не вовремя. Как раз в тот момент, когда Глаша думала, что жизнь налаживается.
*****
В полицейском участке было душно и пахло казённым мылом, старыми бумагами и чужим страхом. Глашу посадили на жёсткий стул в коридоре, велели ждать. Она сидела, сжимая в кармане носовой платок, и смотрела на поцарапанный линолеум. Куда-то пропали и участковый, и тот, второй, в штатском. Мимо проходили люди в форме, некоторые бросали короткие взгляды — равнодушные, усталые. Для них она была ещё одной бабой, которую муж заложил за измену и кражу. Она и сама себя так чувствовала.
Через полчаса её позвали в кабинет. За столом сидел следователь — мужчина лет сорока, с брезгливым лицом и красными от недосыпа глазами. Он бегло пролистал бумаги, поднял на неё взгляд.
— Глафира Егорова?
— Да.
— Ваш муж, Егоров Виктор, обвиняет вас в хищении денежных средств в сумме одной тысячи рублей, а также в оставлении супруга в беспомощном состоянии. Что скажете?
Глаша сглотнула. Голос не слушался, пришлось выдавливать слова.
— Денег я не брала. У нас в доме никогда не было лишних тысяч. Он всё пропивал. А оставила я его не в беспомощном состоянии — он лежал в больнице, за ним там ухаживали. Я уехала, потому что… потому что жить с ним больше не могла.
Следователь поморщился, будто услышал что-то неприличное.
— Побои были? Жаловались куда-нибудь?
— Не жаловалась. Боялась.
— Понятно. — Он сделал пометку в блокноте. — Значит, заявление о краже вы отрицаете. А по факту оставления в опасности — у нас есть показания соседей, что вы уехали, когда он был ещё в больнице, не сообщив о своём отъезде. Это так?
— Он знал, что я уехала. Я ему не обязана была отчитываться.
Следователь отложил ручку. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Послушайте, Глафира. Я не собираюсь вас пугать. Но дело есть дело. Ваш муж написал заявление, и мы обязаны провести проверку. Если вы докажете, что он вас избивал, — это смягчит ситуацию. Если нет — придётся отвечать на вопросы в суде. Я вам советую нанять адвоката и не скрываться.
— Я не скрываюсь, — тихо сказала Глаша. — Я живу у знакомого, работаю. Вот адрес.
Она продиктовала адрес Серёжиной квартиры, номер телефона. Следователь записал, кивнул. Под конец спросил почти по-человечески:
— А что вас не устраивало в муже? Кроме побоев?
Глаша подумала. В голове пронеслись годы — пустые, как колодец без воды. Витька, вечно пьяный или злой. Витька, который не помнил её дня рождения. Витька, с которым она не была счастливa ни одного дня.
— Всё, — сказала она. — Всё не устраивало. Но я терпела. А потом поняла, что лучше умереть, чем так жить.
Следователь отпустил её, сказав, что будет вызывать по мере необходимости, и предупредил, чтобы не вздумала уезжать из города. Глаша вышла на улицу — мороз ударил в лицо, слёзы высохли, не успев пролиться. Она стояла у крыльца участка, сжимаясь от холода, и не знала, куда идти. В голове шумело, в груди саднило.
— Глаша!
Серёжа стоял в десяти метрах, в своей чёрной куртке, без шапки, замёрзший. Должно быть, ждал всё это время. Она пошла к нему, не ускоряя шага. Когда приблизилась, он взял её за руку — просто так, молча. И они медленно побрели к метро.
Всю дорогу Глаша молчала. В вагоне прижалась к нему плечом, закрыла глаза. Под веками мелькали красные круги — от усталости, от невыплаканных слёз.
Дома она сразу легла на диван, укрылась с головой. Серёжа не мешал, только поставил рядом кружку с чаем. Она не пила. Лежала, свернувшись калачиком, и чувствовала, как всё тело дрожит — мелкой, противной дрожью, которую не унять ни теплом, ни словами.
«Вот оно, дно, — подумала она. — Не когда спала с мужиками, а когда пришла в полицию по заявлению мужа, которого ненавидишь и боишься. Это и есть дно».
Но где-то на самом донышке, там, где уже не осталось ни стыда, ни страха, вдруг пробилась странная, злая решимость. «Я не сломаюсь, — сказала она себе. — Он хочет, чтобы я сломалась. Чтобы вернулась и ползала перед ним. Не дождётся».
Она села на диване, взяла чай, отпила тёплого. Серёжа сидел на кухне, делал вид, что читает. Она позвала его:
— Серёж, иди сюда.
Он подошёл, сел рядом.
— Я хочу сама поехать в деревню, — сказала она твёрдо. — Взять показания у свидетелей. И забрать свои вещи. Материны фотографии. Пока Витька их не спалил.
Серёжа помрачнел.
— Это опасно. Он может тебя ударить. Или не пустить.
— Я не одна поеду. Ты со мной. И участкового попросим быть понятым. Я не боюсь его. Боюсь потерять то, что осталось от прошлой жизни.
Он долго молчал, потом кивнул.
— В субботу поедем. Заодно с Валькой поговорим, со Степанычем. Соберём показания.
Глаша поставила кружку, посмотрела на ёлку. Та по-прежнему стояла в углу, но игрушки казались тусклыми, а гирлянда не горела — перегоревшую лампочку так и не заменили.
— Знаешь, — сказала она, — я думала, что, когда уеду из деревни, всё станет легко. А стало по-другому. Тяжело, но по-честному. Там я была живой мертвечиной. Здесь я — живой человек, который ошибается, боится, но хотя бы чувствует.
— Это и есть жизнь, — ответил Серёжа. — Не лёгкая. Просто жизнь.
Они поужинали молча, не глядя друг на друга. За окном стемнело, и на кухне стало совсем тихо. Глаша вдруг подумала о том, что завтра пятница, послезавтра — суббота, и они поедут в Заречье. Встретятся с Витькой, с соседями, с той грязью, от которой она бежала. И это будет страшно. Но, может быть, именно в этой встрече — освобождение.
— Серёж, — сказала она перед сном, — а ты поедешь со мной, если Витька начнёт драться?
— Поеду. И не дам тебя в обиду.
Она кивнула, отвернулась к стене. Слеза вытекла из угла глаза, упала на подушку — горячая, солёная. Последняя капля страха. Или первая капля надежды.
В субботу утром они сели в электричку. За окном мелькали пригороды, потом поля, потом редкие деревни. Глаша смотрела на снежные просторы и чувствовала, как сердце сжимается. Заречье приближалось. Чёрная речка, лес, покосившиеся заборы — всё это ждало её, чтобы либо добить, либо отпустить навсегда.
Серёжа сидел рядом, сжимал её руку в своей, тёплой и шершавой. И Глаша знала: что бы ни случилось сегодня, она уже не одна. Она больше не заблудшая, которая бредёт в темноте. У неё есть тот, кто держит её за руку. И даже если дорога потеряна — они найдут её вместе.
***
Электричка тряслась на стыках, за окном плыли снежные поля, редкие перелески, чёрные точки деревень. Глаша смотрела и не узнавала этих мест — вроде бы те же, а казались чужими, будто она видела их впервые. Или будто они отвернулись от неё.
Серёжа сидел рядом, не выпуская её руки. Она чувствовала его тепло и сжимала пальцы в ответ — не от нежности, от страха. Сердце колотилось где-то в горле. Она заранее прокручивала в голове встречу с Витькой: как зайдёт в избу, что скажет, как он посмотрит. И каждый раз её бросало в дрожь.
— Боишься? — спросил Серёжа, хотя ответ был очевиден.
— Да, — призналась Глаша. — Но обратно не поверну.
В райцентре они пересели на автобус. Тот был старый, с ободранными сиденьями и запахом солярки. Пассажиров — несколько древних бабок с сумками. Одна из них — Глаша узнала — тётка из соседней деревни, Марфа. Та уставилась на неё, потом перевела взгляд на Серёжу, поджала губы и демонстративно отвернулась к окну. «Значит, знает, — подумала Глаша. — Вся округа уже знает».
Автобус доехал до Заречья за сорок минут. Глаша вышла на остановке — той самой, где когда-то, подростком, ждала рейса в город, чтобы купить себе платье. Сейчас здесь было пусто, только ветер гонял позёмку по асфальту. Деревня казалась вымершей. Ни собак, ни людей. Только дым из труб и снежные шапки на крышах.
— Пойдём сначала к Вальке, — сказала Глаша. — Нужно взять у неё показания. И она предупредит, как Витька себя ведёт.
Серёжа кивнул. Они пошли по заснеженной улице, оставляя две пары следов. Глаша старалась не смотреть на дом, где прошли её десять лет замужества — с ним она не готова была встретиться сразу. Но изба стояла на виду, покосившаяся, с железной крышей, и сердце всё равно ёкнуло. Окна были тёмные, крыльцо не чищено. Может, Витька ещё спал.
Валька жила в конце улицы, в маленькой пятистенке. Когда Глаша постучала, за дверью долго молчали, потом послышалось шарканье, и Валькино лицо показалось в щёлку.
— Господи, — выдохнула она, распахивая дверь. — Глаша! А я уж думала, не приедешь. Заходи, заходи быстрее, холодно.
В избе было тесно, пахло кошками и сушёными травами. Валька усадила их за стол, поставила чайник. Глаша осмотрелась — всё те же домотканые половики, старые фотографии на стене, икона в углу. Валька, невысокая, сутулая, с добрым, усталым лицом, суетилась, но Глаша видела, как дрожат её руки.
— Валь, — сказала Глаша, — нам нужно твоё свидетельство. Для суда. Что Витька меня бил. Что видела сама.
Валька опустила глаза, покрутила край фартука. Потом тяжело вздохнула.
— Вот не хотела я в это лезть. А куда деваться? Грех на душу брать — молчать, когда правда на твоей стороне. — Она подняла глаза. — Да, бил. Я сама видела раз пять, не меньше. Один раз прибежала на крик — у тебя губа рассечена была, щека синяя. Ты тогда сказала, что обо что-то ударилась. А я знала, что он. Витька потом из избы вышел, пьяный, и сказал: «Не лезь не в своё дело, сука».
Глаша слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не боль — скорее облегчение. Кто-то наконец говорит правду вслух.
— Вы можете это написать и подписать? — спросил Серёжа, доставая из сумки бланк, который дала адвокат.
— Могу, — твёрдо сказала Валька. И села писать, выводя грубыми, не очень грамотными буквами: «Я, Белова Валентина, свидетельствую...»
— Ещё Зойка из магазина, — напомнила Глаша. — Она при Витькином ударе была. Не откажется?
Валька покачала головой.
— Зойка — баба с характером. Если вы ей не перешли дорогу — может, и согласится. Она Витьку не любит, потому что он у неё в долг берёт и не отдаёт. Пойди к ней.
Они допили чай, поблагодарили Вальку. Та на прощание обняла Глашу, прошептала на ухо:
— Держись, дочка. Ты не одна. И правильно всё делаешь. Бог не осудит.
Зойка в магазине встретила Глашу без удивления — должно быть, уже слышала от Вальки. Она стояла за прилавком, полная, в цветастом халате, грызла семечки.
— Ну, приехала? — спросила без злобы, скорее устало. — Чего надо?
— Подписать показание, что ты видела, как Витька меня ударил. При тебе.
Зойка сплюнула шелуху, некоторое время молчала. Потом сказала:
— Тот раз, когда ты прибежала окровавленная, помню. И ещё пару раз по мелочи. — Она взглянула на Серёжу, потом на Глашу. — А зачем тебе это? Разводишься?
— Развожусь.
— Правильно. Дура ты, Глашка, что раньше не ушла. — Она полезла под прилавок, достала ручку. — Давай свои бумаги. Напишу. Только чтобы он ко мне потом с претензиями не лез.
Глаша протянула бланк. Зойка написала быстро, не читая, размашистым почерком, поставила подпись. Вернула бумагу и добавила почти дружелюбно:
— Ты там, в городе, не пропади. И мужика своего держись, вижу, хороший. А Витька — он и до травмы был козёл, а теперь и вовсе звереет. Вчера Степаныча чуть не убил за то, что тот пришёл муку попросить. Осторожнее с ним.
— Спасибо, Зой, — сказала Глаша.
— Не за что. Валите отсюда, пока он не проснулся.
Но Глаша не собиралась валить. Она приехала не только за свидетельствами. Ей нужно было зайти в свою избу. Забрать фотографии матери, старое одеяло, которое шила бабушка, икону — единственное, что осталось от семьи. И посмотреть в глаза Витьке. Хотя бы для того, чтобы перестать его бояться.
Серёжа попытался отговорить, но Глаша была непреклонна.
— Я должна. Если я сейчас не зайду — буду всю жизнь бегать.
Они подошли к избе. Снег вокруг не чищен, у крыльца — следы от костылей и пустая бутылка из-под водки. Глаша поднялась на скрипучее крыльцо, постучала. Никто не ответил. Толкнула дверь — она была не заперта.
В сенях пахло кислым,вонючим перегаром, несвежим, грязным бельём.
Глаша вошла в горницу. Витька сидел за столом, сгорбленный, в старом трико, подпоясанный верёвкой. При её появлении он поднял голову — обросший, с жёлтыми белками глаз, с лицом, которое казалось старше своих лет на двадцать. Рядом с ним на столе — непочатая бутылка и гранёный стакан.
— Пришла, — сказал он не удивляясь, а констатируя. — А это кто? — кивнул на Серёжу.
— Друг, — ответил Серёжа, вставая между ними.
Глаша перевела дух.
— Я пришла забрать свои вещи. Фотографии, икону.
Витька усмехнулся — криво, неприятно.
— А свои ноги куда денешь? С собой заберёшь? Или уже занесла под чужой стол?
— Не твоё дело, — Глаша шагнула к комоду, где лежали материны фотографии.
— Стоять! — рявкнул Витька, попытался встать, но спина не слушалась, он опёрся на костыль, заскрипел зубами. — Ничего ты отсюда не возьмёшь. Это моё. И ты — моя.
Пока я развод не подпишу.
— Ты его подпишешь. Суд решит. — Глаша открыла комод, достала пачку фотографий, завёрнутых в полиэтилен. Затем взяла с полки икону Божьей Матери.
— Ты воровка, — прошипел Витька. — Я заявление написал.
— А я написала встречное — о клевете. И о побоях у меня теперь есть свидетели.
Витька замолчал. Глаза его налились злобой. Он перевёл взгляд на Серёжу.
— Подстилку себе нашёл, да? Из деревни забрал, которая всем давала?
Серёжа шагнул к нему, но Глаша остановила его рукой.
— Не надо, — сказала она спокойно. — Он хочет, чтобы мы дрались. Не дадим.
Витька засмеялся — страшно, раскатисто, с кашлем.
— И что ты с ней делать будешь, добрый человек? Она грязная. Она к каждому мужику на деревне бегала. К Кольке, к Лёшке, к Степанычу. Всех перепробовала, пока ты не пришёл.
Глаша побледнела, но не опустила головы. Она посмотрела Витьке прямо в глаза и сказала то, что никогда бы не сказала раньше:
— Да, я спала с ними. Потому что тебя не было рядом, а я хотела чувствовать себя живой. Хотя бы в грязи — но живой. И мне стыдно. Но за тебя мне стыдно больше, чем за себя.
Потому что ты — мой муж, который должен был любить, а вместо этого бил и пил.
Всё, Вить. Я сказала.
Она повернулась и пошла к выходу. Серёжа за ней. На пороге Глаша остановилась, не оборачиваясь.
— Деньги я не брала. И ты знаешь. Отзовёшь заявление — я не буду против развода. Не отзовёшь — идём в суд. Выбирай.
Они вышли во двор. Снег поскрипывал под ногами. Глаша не оглядывалась, пока не дошла до калитки. Только тогда выдохнула — судорожно, со всхлипом. Серёжа обнял её за плечи, она уткнулась лицом ему в грудь и стояла так минуту, другую, пока хлопнула входная дверь — Витька выругался матом и затих.
Больше из избы никто не вышел.
Они вернулись на остановку, сели в автобус, который шёл обратно в райцентр. Глаша молчала, сжимая в руках полиэтиленовый пакет с фотографиями — на них мать улыбалась молодой и счастливой, какой Глаша её почти не помнила. Чёрное небо за окном постепенно светлело. Деревня осталась позади. Вместе с ней — страх. Не весь, но та его часть, которая держала Глашу за горло десять лет.
В электричке она заснула на плече у Серёжи. И во сне ей снова приснилось поле. Только теперь оно было не золотым, а белым, снежным, и она шла по нему не одна, а с кем-то рядом. Кто это был — мать, Серёжа, Бог — разобрать она не смогла. Но впервые за долгое время в груди было тепло и спокойно.
Питер встретил их снегопадом и огнями.
. Продолжение следует...
Глава 5