– Андрей. Ты слышишь, что у них там?
Муж не оторвался от газеты. Он читал её на веранде уже час, и я знала – дочитает до прогноза погоды, сложит вчетверо, положит на полку под телевизором. Тридцать лет одно и то же.
– Слышу. Музыка.
– Это не музыка. Это шансон. В половине одиннадцатого утра, в субботу.
– Тамара отмечает что-то.
– Тамара отмечает каждые выходные. У неё что, юбилей раз в неделю?
Андрей перевернул страницу. Я отставила кофе – остыл, пока я слушала, как за забором хохочут. Хохотали женским грудным смехом и мужским густым, и кто-то ронял что-то железное, кажется, шампур, и снова смеялись. У них пахло жареным луком и углем. У нас пахло моими розами – я выписала из питомника три куста английских, по восемь тысяч каждый, в мае высадила.
Я встала и пошла к забору. Наш забор – профнастил, тёмно-зелёный, два метра ровно, я заказывала под ключ в прошлом году. Сто двенадцать тысяч за тридцать метров. У Тамары – штакетник, серый от дождей, кое-где доска отвалилась и держится на одном гвозде.
В щель я увидела всё, что и так знала. Стол под яблоней, скатерть в красную клетку с пятном от вина посередине. Тамара в халате – да, в халате, в одиннадцать утра, в гостях. Её сын Витька с женой, какой-то мужик в спортивных штанах, и ещё одна женщина с распущенными волосами, седина прямо от пробора. Все пили. На траве сидела маленькая девочка, Витькина дочка, мазала травинками себе по щекам.
– Анют! – крикнула Тамара. – Анют, иди к нам, бабушка тебе колбаски даст!
Девочка побежала, споткнулась, упала, засмеялась. Тамара подхватила её, посадила на колени, и они вдвоём стали есть с одной тарелки.
Я отошла от забора. Меня замутило. Не от еды – от вида. Ребёнок на коленях у пьющей бабушки. В одиннадцать утра. С шансоном.
– Андрей. Это надо прекращать.
– Что прекращать?
– Этот балаган. У нас тихая улица. У нас участки по двадцать соток, не садоводство. Сюда люди приезжают отдыхать.
– Они отдыхают.
– Они пьют.
Муж посмотрел на меня поверх очков. Серые глаза, две морщинки между бровей, и взгляд этот его – «Лен, ну ты опять» – я уже не первый год его ловила. Раньше думала, мне кажется. Теперь не казалось.
– Лен. Ну пусть пьют. У них Витька с семьёй приехал, давно не были.
– Витька всегда «давно не был». А приезжает – и три дня шансона.
Я ушла в дом. Включила чайник. Постояла у окна. У нас в кухне окно во двор – большое, два с половиной метра, я специально проектировала, чтобы свет. Во дворе – мой газон, подстриженный, английский, я тратила на него по часу в день. Розы. Гортензии в кадках. Дорожка из плитки клинкер, итальянская, по тысяче двести за квадрат. Всё ровно. Всё на своих местах.
И вот это «всё на своих местах» вдруг как-то выцвело. Как фотография из девяностых, которую достали из ящика.
Я тряхнула головой. Заварила свежий кофе. Села с ноутбуком и стала писать заявление в правление СНТ – с просьбой провести разъяснительную работу с участком номер сорок семь относительно соблюдения тишины в выходные дни до двенадцати часов.
Витька с Тамариного участка – это участок сорок семь. Наш – сорок пять. Между нами – штакетник, который надо менять, и пятьдесят сантиметров земли, которые, я была уверена, принадлежат нам.
***
Тамара переехала на участок десять лет назад. Я её помню с первого дня. Тогда было лето две тысячи шестнадцатого, я как раз попала под сокращение в Сбербанке – оптимизация, у нас закрывали половину отдела, я с выходным пособием в четыре оклада вышла за дверь и стояла на остановке, считая, на сколько хватит. Хватило ненадолго, а потом Андрей сказал – «Лен, не ищи никуда, сиди дома, я зарабатываю». Я и не пошла. Мне было сорок два. Андрей у меня инженер на крупном заводе, начальник цеха, ходил в галстуке, обедал в столовой, по средам – котлета по-киевски.
Тамара приехала с мужем – маленький лысый Колька, бывший водитель автобуса. Они купили участок у наследников после старушки Ивановны, той, что разводила гладиолусы. Я сразу заметила – на крыше «жигулей» у них был привязан старый матрас, верёвкой, синей бельевой верёвкой. Я тогда сказала Андрею:
– Андрюш. К нам приехали странные люди.
Он посмотрел в окно.
– Лен. Это просто матрас.
– Это не «просто матрас». Это уровень.
Я не злая. Я просто всю жизнь видела, как одни поднимаются, а другие нет, – и понимала, что дело не в удаче. Дело в том, что одни встают в шесть, а другие в одиннадцать. Одни откладывают, другие пропивают. Одни моют окна на Пасху, другие никогда. Я мыла окна. Я откладывала. Я вставала. И у меня были английские розы, итальянский клинкер и муж в галстуке.
А Тамара ходила в халате.
***
В августе того же шестнадцатого Тамара пришла к нашему забору в первый раз. Это была суббота, я мыла окна – на стремянке, в платке, с тряпкой и нашатырём. Тамара постучала по доске штакетника со своей стороны.
– Соседушка! Я Тамара. Я с Колькой переехала, мы вон, в сорок седьмом.
Я слезла со стремянки. Подошла к забору. Тамара была в том же халате – цветной, длинный, с пуговицами не по порядку. На голове платок, в руках банка.
– Я Елена. Викторовна.
– Лен. Я тебе огурчиков своих принесла. Прошлогодних, мы из Тулы привезли, у нас там дача была, мы её продали. Попробуй.
Она протянула банку через штакетник. Огурцы маленькие, с укропом и чесноком, ровные, я даже отметила про себя.
– Спасибо. Не надо. Я не ем солёное, мне врач запретил.
Она опустила банку. Посмотрела на меня, серо-голубыми спокойными глазами.
– Так может, мужу твоему?
– Муж тоже не ест. У нас в доме нет солёного.
– А, ну ладно. Извини, что побеспокоила. – Она кивнула, развернулась и пошла к себе.
Я залезла обратно на стремянку. Через час увидела в щель – Тамара отдала эту банку какому-то мужику, что у них копал колодец. Мужик кивнул, поставил банку у машины. Меня от этого почему-то передёрнуло. Я тогда не поняла, теперь понимаю. Это был последний раз, когда Тамара ко мне подошла первой. За десять лет – ни разу больше. Я говорила «не лезу». А правда была – меня туда не звали, потому что я закрыла дверь.
***
Через два года после переезда Колька умер – инсульт, прямо у мангала. Я Тамаре отвезла на похороны тысячу рублей в конверте, как положено. Тамара плакала, кивала, говорила «спасибо, Леночка». Я вернулась к себе, помыла руки и стала готовить ужин.
Через полгода Тамара начала приглашать гостей. Сначала редко, потом каждые выходные. Я писала Андрею по работе в город: «Опять у Тамары музыка». Он отвечал: «Лен, оставь её в покое». Я не оставляла. Я записывала даты. Я сделала табличку в эксель: «нарушения тишины, участок 47». К прошлому июню накопилось сорок шесть строк.
Витька – Тамарин сын – женился в две тысячи двадцать втором. Я его на свадьбу не звала, потому что нас не звали, но Тамара мне сама принесла кусок торта на тарелке, через забор передала. Торт был магазинный, «Птичье молоко», я попробовала из вежливости, остальное выбросила. Сказала Андрею:
– Тамара торт принесла. Слышал бы ты, как они там вчера орали. Свадьба прямо во дворе, ни в какой ресторан не пошли.
– Ну дома же дешевле.
– Андрей. Свадьба раз в жизни. На свадьбе нельзя экономить.
Муж посмотрел на меня странно. Я тогда не поняла, теперь поняла. Он подумал: «У нас свадьба была в кафе "Юбилейный", тридцать человек, я тебя помню в платье из проката, ты говорила – мы потом большую сделаем, на годовщине, но мы её так и не сделали». А я не дала ему это сказать. Я уже говорила про следующее – про то, что Витькина жена беременна, и беременна явно сильно, и это видно по платью, и через четыре месяца после свадьбы они уже привезли младенца, и «у людей нет никакого порядка».
К весне двадцать третьего у Витьки и его жены подросла Анюта. Тамара светилась. Возила её на дачу с трёх месяцев. Я наблюдала через забор – Тамара в халате, с младенцем на руках, поёт ей что-то под кустом крыжовника. Кричала Витьке: «Витюш, неси сюда плед!» Витька нёс плед, какой-то клетчатый, в катышках, расстилал на земле, и они вдвоём с матерью укладывали младенца. Без манежа. Без коляски с системой подвески за двести тысяч, как у моей внучки.
Внучка у меня одна. Маринкина дочь. Маринке двадцать восемь, она у меня умница – закончила экономический, работает в «Альфе», вышла замуж за нормального мальчика из приличной семьи, родила вовремя, в двадцать шесть, в платном отделении, отдельная палата, я договорилась.
Внуку три года. Зовут Лёва. Я его называю по имени, не «Лёвочка» – не люблю сюсюканья. Лёва приезжал ко мне на дачу два раза за всё лето двадцать пятого. На два дня и на три дня. С няней. Маринка с мужем были на Алтае, без ребёнка – им нужен отдых.
Я Лёве купила в комнату детский комплект из строительного – письменный стол, стульчик, полки, всё в скандинавском стиле, белое с дубом. Двадцать восемь тысяч. Лёва за два визита подошёл к столу один раз – посмотрел, потрогал и пошёл смотреть в окно на Тамарину собаку. Собака у Тамары беспородная, рыжая, лает на ворон. Я Лёве сказала:
– Лёва. Отойди от окна. Там грязно.
Лёва не отошёл. Он смотрел.
Анюта в это лето жила у Тамары почти всё время. Витька с женой – на стройке у её родителей в Подмосковье. Анюту привозили на пятницу и забирали в воскресенье вечером. Иногда оставляли на неделю.
Я смотрела через щель. Анюте было два с половиной. Она бегала по участку босиком. Босиком! По траве, по дорожкам из старой плитки, по которой Тамара ходила в галошах. Тамара ей разрешала. Тамара ей разрешала ВСЁ. Анюта подходила к грядкам, рвала клубнику и ела немытую. Тамара только говорила:
– Анютк, ну хоть отряхни.
Я Андрею говорила:
– Ты понимаешь, что у ребёнка с такой бабушкой будет с иммунитетом? С гигиеной? С речью? Она же там одной матерщиной пропитается.
Андрей сказал:
– Лен. Я ни разу не слышал, чтоб Тамара материлась.
Я промолчала. Это правда – я тоже не слышала. Но я была уверена, что должно быть так. По всему остальному – должно.
В июне я подала первое заявление в правление. Председатель – мужик пенсионного возраста, бывший военный, Сергей Петрович. Он прочитал заявление, посмотрел на меня поверх очков и сказал:
– Елена Викторовна. Ну я поговорю. Но Тамара никому не мешает, по сути. Музыка после двенадцати не гремит, дети на участке играют, что им, в подвале сидеть?
– Сергей Петрович. У меня сорок шесть фиксаций. В табличке.
– Я понял. Поговорю.
Он поговорил. Тамара на следующие выходные приглушила музыку до двенадцати. После двенадцати – включила в обычном режиме. Юридически придраться было не к чему.
Я тогда взяла второй ход. Заказала межевание. Пятнадцать тысяч за услугу, кадастровый инженер приехал в среду. Я попросила его быть внимательным к границе с сорок седьмым.
– Мне кажется, штакетник стоит на нашей территории. Сантиметров на пятьдесят. У них, понимаете, документы старые, ещё дедовские, никто не уточнял.
Инженер кивнул. Замерил. Пощёлкал прибором. Сказал:
– Елена Викторовна. Граница примерно по штакетнику. Может, на десять сантиметров в вашу сторону отклонилась. Не критично.
– А вы оформите как у нас? Документально. По кадастру.
Инженер посмотрел на меня внимательно. Это был молодой парень, лет тридцати, с обручальным кольцом, с татуировкой на запястье из-под рукава – какая-то птица.
– Это смежная граница. По закону мы должны её согласовать со смежным собственником. Если она с ней не согласится – обратимся в суд. Дольше и дороже.
– Согласует.
– Уверены?
– Уверена.
Я знала, что Тамара ни в чём не разберётся. У неё нет кадастрового паспорта, нет межевого плана, ничего. Я ей просто принесу акт согласования и попрошу подписать. Она подпишет – она всю жизнь подписывала всё, что ей подсовывали. Так Колька в своё время подписался на кредит, по которому она потом расплачивалась четыре года после его смерти, я это слышала от продавщицы из магазина.
Я ждала субботы, чтобы пойти с актом.
***
В пятницу вечером Андрей вернулся из города раньше обычного. Он у меня ездит по графику – пятница вечер сюда, воскресенье вечер обратно. Я готовила ужин, форель в фольге, гречку с грибами, салат.
Он зашёл, сел на табурет в прихожей, снимал ботинки. Молча.
– Андрюш. Что-то ты молчишь.
– Лен. Я с тобой поговорить хотел.
– Говори.
Я ставила на стол тарелки. Он не вставал. Сидел в одном ботинке, в одном носке, в галстуке, ослабленном до второй пуговицы.
– Лен. Я ухожу.
Я не уронила тарелку. Я её просто медленно поставила.
– Куда?
– От тебя.
– Андрей.
– Лен. Не надо ничего говорить сейчас. Я давно собирался.
– Из-за чего?
Он посмотрел на меня. И сказал – тихо, спокойно, как читал газету:
– Из-за того, что я не могу больше. Лен. И есть человек.
Я села. На тот стул, на котором обычно сидела за обедом.
– Кто.
– Лен. Не надо.
– Кто, Андрей.
Он молчал секунд десять. Потом сказал:
– Ира.
Я не сразу поняла. У меня в голове было пять Ир. Из них одна – Ирина Сергеевна. Маринкина свекровь. Мать её мужа. С которой я тридцать лет дружила – ещё со школьного родительского комитета, наши дочери в один класс ходили, я её Маринке и сосватала свекровью, я их семьи познакомила, я Ирке возила с дачи смородину пять лет подряд.
– Какая Ира.
– Лен. Ты понимаешь, какая.
– Ирина Сергеевна.
– Да.
Я смотрела на форель в фольге. Я её посолила слишком сильно, я это уже знала, но переделывать было поздно.
– Андрей. У вас с ней… давно.
– Два года.
– Два года.
– Лен, я не хотел тебе так говорить. Но ты спросила, и я ответил.
– Маринка знает?
– Узнает завтра. Я сам ей скажу.
– Ты разрушаешь дочери семью. У них Лёва.
– Лен. Маринка взрослая. Иван – её муж, не Ира. Они с Иваном останутся семьёй, что бы мы с Ирой ни делали.
– Андрей. Ира – моя подруга.
Он молчал. Потом сказал:
– Лен. Ира – мне сорок лет подруга, ты знаешь это. Мы с ней в одном дворе росли. Я с ней до тебя ещё.
Я не знала. То есть – знала, что они «знакомы со школы», но это было «знакомы», как у всех. Двор. Подъезд. Дискотеки в восьмом классе. Я не думала, что это – «до тебя».
– Андрей. Сколько у вас «до меня»?
– Лен. Какая разница.
– Сколько?
– Семь лет. Мы расстались, когда мне было двадцать три, она замуж выходила за Сашу. А я через год тебя встретил.
Я сидела и пересчитывала. Я знала Ирку тридцать лет. Тридцать лет я к ней ездила пить чай, тридцать лет мы вместе сдавали деньги в родительский комитет, тридцать лет я приносила ей смородину, малину, банки с вареньем, говорила «Ирочка, бери, у меня много». Тридцать лет я думала, что я её ближе всех. А она просто ждала, когда мы расстанемся.
Хотя нет. Она не ждала. Она просто два года назад перестала ждать.
– Андрей. Какая у вас квартира.
Это был дурацкий вопрос. Я сама не знала, зачем его задала.
– Лен. Мы пока ничего не решили. Я переехал к Ире, у неё трёшка. Знаешь же.
Знаю. Большая, светлая, в центре, у метро. Я там была раз сто.
– А наша?
– А наша – твоя. Я тебе её отписываю. И дачу. Мне ничего не надо.
Он встал, ушёл наверх. Я слышала – он собрал сумку. Видимо, давно собрал, потому что собирался минут пятнадцать. Спустился, в той же рубашке, с дорожной сумкой через плечо.
– Лен. Я подам на развод в понедельник. Дача и квартира – твои. На машину «киа» у меня документы дома, я тебе перешлю.
И ушёл. На «киа» своей, серой.
Я сидела на кухне. Форель остывала в фольге. Из открытого окна шёл запах углей и пахло луком – у Тамары за забором снова шансон, снова смех, снова Анюта на коленях у бабушки.
Я просидела так часа полтора. Может, два. Не плакала. Я вообще не плачу – никогда не плакала, ни на похоронах мамы, ни когда Маринка в восемнадцать лет уехала в общагу. Это не моё.
Просто сидела. Смотрела на свою кухню – встроенный гарнитур, бежевый матовый, на индукционную плиту, на вытяжку «миеле», на полку с фарфором, который я двадцать лет собирала по штучкам. У меня кофейный сервиз на двенадцать персон. Я никогда не накрывала на двенадцать. У меня нет двенадцати человек, которых я хотела бы видеть за одним столом.
В девять вечера я встала, выключила свет на кухне и пошла к забору. Не знаю зачем. Может, проверить, доела ли Тамара ужин. Может, просто услышать живой голос.
Тамара сидела на скамейке у штакетника, со стороны их участка. Курила. Одна. Гости разошлись, Анюту уложили в доме. Она увидела меня через щель и не отвернулась.
– Лен. Чего ты?
– Я… ничего. Я просто шла.
– Шла – так заходи. Калитка открыта.
Я пошла. Не знаю зачем. Я никогда не была у Тамары на участке. Десять лет соседства – ни разу.
Калитка скрипела, петля проржавела. Тамара кивнула на скамейку рядом. Я села. Скамейка была узкая, нелакированная, на ней лежала вязаная подушка с пятном.
– Лен. Ты сегодня бледная.
– Андрей ушёл. К моей подруге.
Я сама не знала, что скажу это. Это вышло – как вода из крана, когда поворачиваешь не туда. Тамара кивнула. Не охнула, не сказала «как же так», ничего такого. Просто кивнула и затянулась.
– Сколько вместе?
– У них – два года. У нас – тридцать.
– А с подругой – сколько?
– С подругой… тридцать.
Тамара помолчала. Потом сказала:
– Лен. Знаешь, это даже легче. Когда чужая женщина – ты её ненавидишь. А когда своя – ты ненавидишь всю свою прошлую жизнь. Это переживается.
Я посмотрела на неё. В первый раз посмотрела не через щель, не сверху-вниз через дорогу. Тамара была старше меня на год, я знала. На лице – морщины, но не злые, а такие, как от смеха. Глаза – серо-голубые, спокойные. Халат – тот самый, цветной, с пуговицами не по порядку.
– Тамар. А ты как живёшь.
– Как живу. Витька приезжает с Анюткой. Зимой вяжу, продаю на «Авито» – по пять тысяч за пуховую шаль. За зиму выходит шалей двенадцать – шестьдесят тысяч. Плюс пенсия, плюс огород. Хватает. У меня внучка. Чего ещё надо.
– И тебе хватает.
– Лен. Мне хватает на еду, на свет, на бензин Витьке, чтоб приехал. На Анютке платье купить летом. Большего я не хотела.
Я молчала. Из дома Тамары пахло чем-то – не парфюмерным, а живым. Кажется, варёной картошкой и укропом. И ещё – детским кремом. У Анюты тут была своя комната, я знала.
– Лен. А ты – чего хочешь?
– Не знаю.
– Не знаешь – значит, ничего не хочешь. Это плохо.
Я встала. Сказала «спасибо», непонятно за что. Тамара кивнула, не вставая. Я вышла через калитку, прошла десять метров по улице и зашла к себе через парадные ворота – у меня ворота автоматические, по пульту.
Дома было темно и пахло форелью.
Я не пошла спать. Я села на кухне с ноутбуком. Открыла папку «Документы». Там лежал акт согласования границ, готовый, который мне инженер прислал в среду. Я его собиралась распечатать в субботу утром и пойти к Тамаре.
Я смотрела на этот файл минут двадцать.
Потом открыла другой файл. «Семейный бюджет». Я веду его двадцать восемь лет, ежемесячно, в эксель. Я свернула двадцать восемь годовых отчётов и пролистала. Сложила доходы и расходы. Доходы Андрея и мои за всю совместную жизнь – около двадцати четырёх миллионов. Дача – три с половиной. Квартира – досталась от родителей, не считаем. Машина «киа» – миллион двести. Ремонт – два, два с половиной. Мебель, техника, шмотки, продукты, отпуска – остальное.
Я двадцать восемь лет считала каждый рубль. Я никогда не покупала кофе на улице – «дома сварю». Я никогда не ходила на маникюр дороже двух тысяч. Я ездила в отпуск раз в два года – «не транжирить».
Я отложила за двадцать восемь лет на отдельном счёте миллион восемьсот тысяч. Это были «деньги на старость».
Андрей сейчас идёт в новую жизнь к Ире, у которой трёшка в центре, шуба норковая, маникюр по пять тысяч, отпуск в Дубае каждый ноябрь. Ира никогда не считала рубли. Ира всегда брала кофе на улице.
И вот этот мой миллион восемьсот тысяч – он теперь не «на старость». Он на одиночество. На одиночество, оплаченное вперёд.
Я закрыла файл. И ещё закрыла – акт согласования границ. Удалила в корзину. Через минуту – восстановила обратно. Лежал, ждал.
***
Утром в субботу я проснулась с ощущением, что не выспалась. Хотя спала восемь часов – по таймеру, как всегда.
Андрея не было. Я походила по дому. Дом большой – двухэтажный, сто восемьдесят квадратов, мы строили четыре года. На втором этаже – две спальни, кабинет, гардеробная, ванная. На первом – гостиная, кухня, столовая, бойлерная, прихожая. Без Андрея – пусто, как в музее в понедельник.
Я открыла шкаф в гардеробной. Андрей забрал половину вещей – костюмы, рубашки, обувь. Осталась пустая сторона, штанга, плечики гремят на сквозняке.
Я закрыла шкаф. Спустилась. Сделала кофе. Вышла на веранду.
За забором – тишина. Видимо, Тамара спала. Анюта тоже. На траве у штакетника лежал плед, тот клетчатый, в катышках, забытый со вчера. На пледе – забытый детский ботиночек, розовый, маленький. И книжка – «Курочка Ряба», с порванной обложкой.
Я смотрела на этот ботиночек минут пять. И поняла, что плачу. Не сильно, не навзрыд – просто текло по щекам, бесшумно. Первый раз в жизни. В пятьдесят два года.
Зазвонил телефон. Маринка.
– Мам.
– Маринка.
– Папа звонил.
– Знаю.
– Мам. Ты в курсе про Ирину Сергеевну?
– В курсе.
– Мам. Это же кошмар. Это же моя свекровь, ты понимаешь? Это Иван её сын. Как мне теперь Ивана в глаза смотреть? Как мне на семейные обеды ходить?
– Маринка. Это не твоё. Это наше с папой.
– Мам, ты что. Это всех. Иван уже орал на мать. Они не разговаривают. Я не знаю, что делать.
Я слушала её и думала – всю жизнь я её защищала, всю жизнь я ей строила «приличную семью», и вот теперь её приличная семья развалилась не из-за неё, не из-за её мужа, а из-за её отца и её свекрови. Двух пожилых людей, которые тридцать лет назад расстались, а теперь решили довстретиться. Я не знала, что сказать.
– Маринка. Я не знаю.
– Мам. Приезжай в город. Не сиди на даче.
– Не могу пока.
– Почему.
– Потому что не могу.
Я положила трубку. Постояла минуту. Вошла в дом, умылась. Накрасила глаза тушью «диор», тенями, поставила тон, контурирование, всё как обычно – двадцать пять минут перед зеркалом. Зеркало у меня в ванной круглое, с подсветкой, как в гримёрке.
Я посмотрела на себя.
Из зеркала смотрела ухоженная женщина пятидесяти двух лет. Каре, окрашенное в шоколадный, корни вовремя подкрашены. Маникюр – нюд, идеально. Тонкая шёлковая рубашка, бежевая. Серёжки – белое золото с топазом, муж дарил на тридцатилетие свадьбы, в позапрошлом году.
И глаза. Глаза у меня в зеркале были чужие. Не мои. Той женщины из меня, которая знает, что муж купил эти серёжки за восемьдесят семь тысяч в «Адамасе», заказывал доставку на работу, а на самом деле в это же время покупал Ирке шубу у того же ювелира на этаже выше, я теперь это понимала, я теперь всё это понимала.
Я отвернулась от зеркала и пошла снова к ноутбуку.
Открыла файл «Нарушения тишины, участок 47». Сорок шесть строк. Я листала вниз. Каждая строка – дата, время, описание. «Шансон до 14:00». «Громкие крики, мужской смех». «Собачий лай 22:15». «Запах шашлыка, дым на нашу веранду».
Я смотрела на эту таблицу и не могла понять, кто её писала.
И тут же – одёрнула себя. Это я её писала. Это моя жизнь. Это мой порядок. Если я сейчас всё это уберу – у меня вообще ничего не останется. Совсем ничего. У меня уже нет мужа. У меня нет лучшей подруги. У меня есть дочь, которая мне теперь скажет, что я разрушила ей жизнь, потому что тридцать лет назад я увела её отца у Иры. У меня есть Лёва, который смотрит в окно на чужую собаку.
У меня есть таблица. И розы. И клинкер. И сетка-рабица, которую я могу поставить вдоль границы.
Я закрыла ноутбук. Распечатала акт согласования границ – да, я его не удалила. Распечатала в двух экземплярах. Подписала свой. Положила в папку.
И пошла к Тамаре.
Тамара была на грядках. В халате. Полола сорняки – голыми руками, без перчаток. Увидела меня, выпрямилась, вытерла руки о подол.
– Лен. Ты что-то рано.
– Тамар. Я по делу. У меня кадастровый инженер замерил участок. Граница немного сместилась – в твою сторону, на десять сантиметров. Юридически штакетник у тебя стоит чуть-чуть на моей территории. Надо подписать акт.
Тамара смотрела на меня. Долго, секунд пятнадцать.
– И что мне это даст?
– Просто оформим, как по закону. Чтобы было всё чисто. Если что – чтобы наследникам передавать без проблем.
– А если я не подпишу?
– Тамар. Тогда придётся через суд. Это долго и затратно. Тебе нужно?
Она вытерла руки ещё раз, посмотрела на свои ладони – у неё ладони широкие, в трещинках, без маникюра. Потом посмотрела мне в лицо.
– Лен. Ты вчера у меня сидела. И сегодня – пришла с бумагой. Это – нормально?
– Тамар. Это разные вещи. Вчера – по-человечески. Сегодня – по закону.
– А по-человечески ты мне сегодня уже не сосед?
Я не ответила. У меня внутри что-то сжалось, но я это придавила. Я не за этим пришла.
Тамара посмотрела ещё секунд десять. Потом вздохнула.
– Лен. Подпишу. Где?
Я протянула папку. Тамара подписалась прямо на лавке у грядки. Расписалась, не читая. Так я и думала.
Я взяла бумагу. Поблагодарила. Пошла к калитке.
У калитки лежал тот самый розовый ботиночек. Один. Я перешагнула через него и закрыла за собой калитку.
***
Через две недели Андрей подал на развод. Я подписала через МФЦ – он туда приехал, я туда приехала, мы расписались напротив тётеньки в окошке, не глядя друг на друга. Дача и квартира остались мне. «Киа» – ему. Так и оформили.
Маринка с Иваном держатся. Иван с матерью не разговаривает уже месяц. Маринка приезжала к нам с Лёвой два раза в августе – без няни. Лёва ходил по дому, заглядывал в Андрееву комнату. Спрашивал – «бабуль, а где деда». Я говорила – «деда уехал». Маринка молчала, отводила глаза. Лёва не спрашивал второй раз.
Я подала в правление СНТ ещё одно заявление – на установление сетки-рабицы вдоль уточнённой границы за счёт собственника сорок седьмого участка. Председатель прочитал и сказал:
– Елена Викторовна. Юридически вы вправе. Но это, знаете, по-человечески...
– Сергей Петрович. По закону.
– По закону – да.
Тамара поставила сетку. За три недели, своими руками, с помощью Витьки. Старый штакетник они снесли. На его месте появилась оцинкованная сетка – аккуратная, ровная, не на моей территории.
Через сетку всё стало видно.
В сентябре я зашла в поселковый магазин в нашем посёлке – есть такой, маленький, у въезда, там одна продавщица Зоя, лет шестидесяти, я её знаю десять лет. За хлебом зашла, за кефиром.
В очереди передо мной стояла Танька с четвёртой улицы – та, что разводит кур и вечно одолжается у Тамары то солью, то спичками. Танька меня увидела, развернулась и громко, через всю очередь, сказала:
– А вон! Вон она! Та самая, которая по сантиметрам соседку гоняла. Тамарку, понимаешь, у которой муж умер, сын в Москве – ту самую. Через суд, говорят, грозила. У тебя что, Викторовна, в жизни счастья нет, что ты по чужим заборам считаешь?
Очередь притихла – пятеро, шестеро человек. Я положила хлеб на ленту.
– Тань. Ты бы лучше за своими курами смотрела.
– А я смотрю. Куры у меня живут. А ты? У тебя там, говорят, муж сбежал. К подруге твоей закадычной. Так может, не Тамарка тебе мешала-то, а ты сама себе?
Зоя за кассой опустила глаза в кассу. Бабушка с коляской впереди затихла. Танька стояла, упёршись руками в бока, в платке, лет ей было под шестьдесят, на щеке родимое пятно.
– Тань. Это не твоё дело.
– Не моё. А Тамарин забор – твоё? А? Я тебе скажу, Викторовна. Вот так и помрёшь одна, со своими розами. Они тебе и стакан воды не подадут.
Я ничего не ответила. Заплатила за хлеб и кефир. Вышла.
На улице моросило – сентябрь уже начинался, лето заканчивалось. Я шла к машине и думала – Танька дура, Танька сплетница, Танька разводит кур. Что она вообще понимает. Что она знает про мою жизнь. Про двадцать восемь лет, про эксель, про миллион восемьсот тысяч. Ничего она не знает.
Села в машину. Поехала к себе. По дороге зашла в строительный – заказала ещё одно расширение забора, со стороны улицы. Профнастил, тёмно-зелёный, ещё двадцать метров. Семьдесят тысяч.
Так надёжнее.
***
Дом сто восемьдесят квадратов. Газон английский. Розы по восемь тысяч. Дорожка клинкер. Окна свежевымытые – я мою раз в две недели. Я снова всё делаю правильно.
Я стою на кухне с чашкой кофе. У меня кухня двадцать четыре метра, остров, барная стойка, винный холодильник. Винного у меня нет – я не пью. Холодильник пустой, я его включаю иногда, чтоб не сел компрессор.
Я смотрю через сетку. Через оцинкованную, аккуратную, юридически правильную сетку. И вижу: Тамара кладёт Анюте кусок пирога. Анюта откусывает, размазывает по щеке, смеётся. Тамара смеётся вместе с ней. Обе они смеются громко, без причины, как смеются только те, кому хорошо.
Я отворачиваюсь от окна. Иду в ванную. Включаю свет, смотрю в зеркало с подсветкой.
Из зеркала смотрит ухоженная женщина пятидесяти двух лет. Каре, маникюр, шёлковая рубашка. Кольцо обручальное – я его сняла на третий день после развода, в шкатулке лежит, не выбрасываю. Серёжки с топазом – ношу, решила считать, что сама их себе купила.
Я смотрю на эту женщину и думаю – вот она я. Я всё сделала правильно. Я вставала в шесть. Я мыла окна. Я откладывала. У меня дом сто восемьдесят квадратов и розы по восемь тысяч за куст. У меня всё в порядке. По закону. По уму. По правилам.
Так почему же мне так пусто, девочки? Я двадцать восемь лет жила правильно – а муж ушёл к той, которая жила «как попало». Я десять лет ставила забор от соседки – а оказалось, забор был не нужен, она ко мне и так не лезла. Я считала каждую копейку – а теперь сижу с этими копейками одна. Я правильно всё сделала или я тридцать лет назад свернула не туда? Скажите мне честно. Я правда хочу знать.
Сетка-рабица не пахнет. И не скрипит. И за ней очень хорошо видно, как живут те, у кого пахнет луком, скрипят калитки и смеются громче меня.