Ольга разулась прямо в прихожей, раскидав туфли по коврику, и прошлась хозяйкой по квартире. Катя осталась у двери — худенькая, в очках, с длинной косой, свёрнутой на затылке в пучок. Смотрела в пол.
— Люся, ну ты даёшь, такой стол накрыла! — неслось с кухни. — А квартира у вас всё такая же удобная, помню-помню. И балкон просторный, и кухня большая. Катюш, правда же, у тёти Люси здорово?
— Здорово, — тихо ответила девочка.
Сестра позвонила накануне — обещала на выходные заскочить и Катю с собой везёт. Людмила тогда не удивилась: с Ольгой всегда так, то «работа», то «устала», то «настроения нет», а тут вдруг собралась. Разница в восемь лет своё дело сделала ещё в юности — пока Людмила замуж выходила и Настю растила, младшая ещё в куклы играла. А потом всё как-то налегке: вышла замуж, развелась, родила Катю, опять вышла, опять развелась. Сейчас жила «со своим человеком», как она сама его называла, в городе за двести километров.
— Ты проходи, не стой в коридоре, — позвала племянницу Людмила. — Есть будешь? У меня котлеты, борщ, пирог с капустой.
— Я не голодная, спасибо.
— Ой, да она у меня всегда так, стесняется, — махнула рукой Ольга, уже усаживаясь за стол. — Ты ей положи, она съест. Девочка худая, кормить надо.
Сергей покосился на жену поверх газеты и молча отвернулся. Утром, когда она сказала, что сестра приезжает, он только буркнул:
— Ты только не суетись особо. Знаю я тебя, сейчас опять полдня у плиты простоишь.
— Так племянница же, как же не встретить по-людски.
За ужином Ольга много говорила, смеялась, расспрашивала про соседей, про дачу, про общих знакомых. А между делом оглядывала квартиру, что-то прикидывая, заглянула в гостевую комнату, где когда-то жила их мать.
— У вас тут комната пустая стоит. А могла бы пригодиться.
— Так она и пригождается. Я там вещи храню. И внуки иногда ночуют, когда Настя их подкидывает.
— Угу, — задумчиво кивнула сестра.
Что-то Людмиле в этом «угу» не понравилось, но она отмахнулась от мысли. Катя за ужином почти ничего не ела, поблагодарила за борщ, сама помыла за собой тарелку.
— Ты прямо молодец, самостоятельная, — похвалила её Людмила.
— Да её мать всему учила, — вздохнула Ольга, хотя все присутствующие прекрасно знали, что Катю учила бабушка, пока была жива.
Утром Людмила встала в семь, пошла на кухню и увидела на столе записку. Почерк сестры узнала сразу.
«Люсь, ты извини, мне срочно пришлось уехать. У Славика проблемы, надо быть рядом. Катька пусть у тебя поживёт до экзаменов, ей учиться надо, а у нас сейчас не до этого. Я приеду в июне, как всё закончится. Денег оставлю потом, ты уж не обижайся. Целую».
Людмила прочитала записку три раза. Потом села на табурет и перечитала ещё раз. До экзаменов — почти четыре месяца. Сумки сестры исчезли из прихожей, а в гостевой комнате на застеленной кровати сидела Катя — уже одетая, с рюкзаком у ног, и смотрела в окно.
— Ты знала, что мама уедет? — тихо спросила Людмила, присев рядом.
— Догадывалась, — так же тихо ответила девочка. — Она ещё дома сказала: может, придётся у тёти Люси пожить. Если вы не против.
— А если против?
— Тогда я уеду. Я в общежитии могу, там у нас одна девочка угол сдаёт, недорого.
— Никуда ты не поедешь, — вырвалось у Людмилы прежде, чем она успела подумать.
Сергей, узнав подробности, покачал головой.
— Ну Ольга. Это как вообще понимать?
— Что делать будем? — растерянно спросила жена. — Я-то не против, девочка тихая, но это же до лета!
— А что тут делать. Пусть живёт. Ты только трагедию из этого не делай. Комната есть, еды на всех хватит, девчонка спокойная. Четыре месяца — не четыре года.
— Тебе легко говорить. А я в её возрасте была и помню, каково это — чужой хлеб есть.
— Так она тебе не чужая. Племянница родная.
К обеду телефон уже разрывался. Сначала позвонила двоюродная сестра из Самары.
— Люсь, ну ты чего, не выгонишь же ребёнка, — с порога начала она. — Оля мне сказала, ты колеблешься.
— Я не колеблюсь. Я утром только узнала!
— Ну вот и не упрямься. Своя же кровь, не чужие.
Потом позвонила тётка из Воронежа. Потом — свекровь Ольги от прежнего брака, с которой Катя была близка. Потом какая-то дальняя родственница, которую Людмила и в лицо не помнила. Трубку было некогда откладывать. У всех на устах одно и то же — с лёгкими вариациями.
«Люся у нас всегда была с принципами, не то что мы, простые».
«Ну сколько той девочке надо, поесть да поспать, не объест же».
«Комнату, понимаю, жалко».
— Я никому не говорила, что мне комнату жалко! — возмущалась Людмила уже в разговоре с мужем. — Откуда они это взяли?
— Ольга постаралась. Сначала бросила ребёнка, теперь своих подтянула, чтобы ты не вздумала сопротивляться. Классика.
Людмила это увидела ясно: её загоняют в угол. Отказать — стать в глазах всей родни бездушной тёткой, которая пожалела угол родной племяннице. Согласиться — принять правила игры, в которой её никто не спрашивал.
А Катя тем временем жила в гостевой комнате так, будто её там и нет. Вставала рано, заправляла кровать по-солдатски, вещи складывала так, чтобы ни одна не торчала лишней. Сама ходила в школу, сама возвращалась, сама делала уроки. По вечерам выходила на кухню:
— Тётя Люся, я посуду помою.
— Да я сама.
— Вы же мне борщ налили, я хоть посуду.
— Катя, ты что, плату за обед отрабатываешь? Я тебя не из благотворительности кормлю.
— Я знаю. Мне не сложно.
Катя не просила ничего. Ни одежды, ни карманных, ни вкусного к чаю. Если Людмила покупала ей что-то, говорила «спасибо» так, будто ей вручили слиток. Никогда не брала из холодильника сама — сначала спрашивала.
— Тётя Люся, можно я яблоко возьму?
— Катя, ты с ума сошла? Бери что хочешь, ты здесь живёшь!
— Хорошо, — кивала девочка и всё равно в следующий раз спрашивала.
Через неделю Людмила села на кухне напротив племянницы.
— Давай-ка поговорим по-взрослому. Я тебя не выгоняю, живи до экзаменов спокойно. Но у нас будут правила.
— Хорошо.
— Первое: ты не ходишь передо мной на цыпочках. Это тебя нервирует, а меня раздражает. Холодильник общий, еда общая, телевизор общий. Второе: ты не отчитываешься за каждый шаг. Ушла в школу, пришла — и всё. Третье: мы с Сергеем Петровичем в десять ложимся, телевизор после этого выключаем, к нам не заходим — если что, утром. Четвёртое: по субботам уборка, делим комнаты, каждый свою. В воскресенье я не готовлю, разогреваем остатки или заказываем пиццу. Пятое: если что-то не нравится — говоришь. Не терпишь, не молчишь. Поняла?
— Поняла. А я могу тоже одно правило?
— Давай.
— Можно я вам иногда буду готовить? Я не очень умею, но бабушка научила блины и оладьи. И ещё щи. Мне нравится.
— Договорились.
Катя перестала ходить тенью, стала смеяться над шутками Сергея, иногда подсаживалась к Людмиле на диван смотреть кино. По воскресеньям пекла оладьи — и правда, вкусные. В марте, когда Людмила простудилась, девочка сходила в аптеку, сварила куриный бульон и принесла в комнату на подносе.
— Тётя Люся, вы лежите, я вам сериал включу.
— Катюш, ты меня балуешь.
— Мне приятно.
Ольга позвонила один раз в феврале, справилась дежурно, как дочь, и быстро свернула разговор. Потом — тишина. Родня больше не трогала, видимо, решили: вопрос закрыт. Никто не поинтересовался, как там Катя, как учится, что ест, скучает ли по матери.
— Мать хоть звонит? — осторожно спросила Людмила как-то вечером.
— Редко. У неё там свои дела.
— А ты скучаешь?
Девочка надолго задумалась.
— По бабушке скучаю. А по маме… не знаю. Я её нечасто и видела. Она всегда занятая была.
Катя сдала экзамены на одни пятёрки, поступила в институт в областном центре, получила повышенную стипендию и место в общежитии — блочного типа, с ремонтом. Людмила узнала первой — Катя прибежала домой раскрасневшаяся и с порога крикнула: «Тётя Люся!» Потом сидели на кухне, пили чай с тортом, за которым Сергей специально сбегал в магазин.
Ольга приехала через три дня. Прямо с порога — деловая, в новом пальто.
— Ну всё, доча, собираемся, — скомандовала она. — Я тебя в твой универ сама отвезу, общагу посмотрим, всё устроим. Люсь, ты молодец, что подсобила, я в долгу не останусь.
— Оль, ты хоть спросила бы сначала, как Катя себя чувствует, — не удержалась Людмила.
— Да вижу я, цветёт и пахнет. Катюх, ты чего стоишь, иди вещи собирай. У меня машина внизу, водитель ждёт.
Катя стояла в коридоре, смотрела на мать и молчала. Потом тихо спросила:
— Мам, а зачем ты приехала?
— Как зачем, доча? Забирать. Ты же в общагу едешь, я помогу обустроиться, всё-таки мать.
— А я до общежития ещё две недели дома побуду.
— Ну вот и хорошо, у меня и поживёшь эти две недели. А потом отвезу.
— Мам, я дома побуду, — повторила Катя. — У тёти Люси.
В коридоре стало очень тихо. Сергей, который вышел было поздороваться, молча попятился обратно в комнату. Ольга медленно повернулась к сестре.
— Это что такое, Люся? Ты что, ребёнка против матери настроила?
— Я ничего не настраивала, — спокойно ответила Людмила. — Девочка живёт у меня четыре месяца, ты за это время позвонила ей два раза. Что ты хочешь услышать?
— Кать, ты серьёзно? — Ольга развернулась к дочери. — Ты с ума сошла? Я твоя мать!
— Мам, ты не обижайся, — Катя смотрела в пол, но голос не дрожал. — Я просто… я отсюда в общежитие поеду. Мне так удобнее. И вещи тут, и привычно уже.
— Вот это да, — Ольга села на банкетку в прихожей. — Пожила у тётки — и забыла, кто рожал.
— Я не забыла. Я просто домой хочу.
Ольга посидела, покрутилась, поуговаривала, даже всплакнула, но в итоге уехала одна. На прощание бросила сестре:
— Ну-ну, Люся. Посмотрим, как запоёшь, когда она тебе надоест.
— А мне она не надоест, — ответила Людмила и закрыла за сестрой дверь.
Катя стояла в коридоре, сжимая край кофты.
— Я вас подставила?
— Ты меня не подставила. Ты впервые за четыре месяца сказала, чего хочешь. Иди чай ставь, оладьи будем есть.
Девочка ушла на кухню. Людмила постояла в коридоре, потом пошла следом. Катя уже доставала тарелки — по-хозяйски, без суеты — и наливала ей чай в любимую чашку, не спрашивая, какую.