Пелагея не ждала от жизни ничего, кроме глухой тишины собственного дома. Но когда на разъезд прибыл эшелон с истощенными детдомовцами, чужая крохотная девочка с серыми, как небо над Ладогой, глазами вдруг сжала ее ладонь ледяными пальцами — и мир перевернулся
Пелагея проснулась затемно, как привыкла за долгие годы работы при бане. За окнами избы тяжело ворочалась осенняя темень, и ветер, налетающий с востока, бросал в стекло горстями жесткую, перемёрзшую крупу первого снега. Ей казалось иногда, что она слышит не скрип старой лиственницы под окном, а слабый, надсадный плач младенца.
Она замерла на лавке, не зажигая керосиновой лампы, и прислушалась, затаив дыхание. Нет. Тишина. Та самая, глухая, ватная тишина, что поселилась в доме с тех пор, как полгода назад она, воя в голос, завернула крохотное тельце своего сынишки Прошеньки в чистую холстину. Муж ушел на фронт еще в июле сорок первого, оставив ее на сносях. Родить-то она родила, да только мальчик, слабенький и синюшный, кашлял с первого дня, а как ударили первые военные морозы, тихо угас у нее на руках за три ночи, так и не успев попробовать материнского молока. Фельдшер только развел руками: «Хужосочный он у тебя, Пелагея. Война».
С тех пор дом для нее стал не жильем, а берлогой. Она сама себе напоминала старое, перекрученное непогодой дерево, которое держится корнями за землю только по привычке. Работа ее и спасала. Истопницей при леспромхозовской бане она была ответственной: к пяти утра, когда лесорубы, бабы на подсобных работах и счетоводы конторы только продирали глаза, баня уже должна была дышать жаром. Хороший пар не прощал лености, и Пелагея свое дело знала.
Этим утром, натягивая старые ватные штаны и подшитый полушубок, она вдруг вспомнила сон, привидевшийся ей под утро. Снилась мать, покойная уже лет десять как. Мать стояла на берегу реки Глухарихи, той самой, что петляла за поселком, и молча показывала рукой на размытую дождем железнодорожную насыпь. «Ступай, Пелагея, — сказала она во сне беззвучно, одними губами. — Там тебя ждут».
— Глупости какие, — выдохнула Пелагея облачко пара и перекрестилась в угол, где в полумраке смутно темнел лик Николы-угодника. Какие уж теперь гости? Разве что лихая весть с фронта.
С печкой она управилась споро. Затопила сразу две чугунные топки в банном предбаннике, натаскала воды с колонки, проверила веники в запарнике. Баня стояла на отшибе, у самого леса, и пока Пелагея вышла на крыльцо выплеснуть грязную воду, увидела, как по заснеженной дороге от станции тянется черной змейкой цепочка людей. Они шли не по-лесорубски, вразвалочку, а тесной, испуганной стайкой, спотыкаясь о примерзшие колее.
Сердце у Пелагеи екнуло. Блокадники. Эвакуированные. Слухи о том, что на разъезд прибудет эшелон с ленинградскими детдомовцами, ходили по поселку уже неделю. Председатель леспромхоза Ковтун мета́л громы и молнии, требовал от населения участия, но люди только отмахивались — у самих шаром покати, а тут лишние рты. Пелагея слушала эти разговоры краем уха, сжимаясь в комок. Зачем ей чужие дети, когда свой в могилке?
Но сон разбередил что-то глубоко внутри. Как ржавый гвоздь из старой доски — вроде и не мешал, а вытащили, и дыра кровоточит.
Она вернулась к печи, но привычная работа не клеилась. В теле стояла необычная, знобящая легкость. Ближе к полудню, когда баня наполнилась шумными бабами с лесопилки, Пелагея сняла фартук и, не в силах более бороться с беспокойством, пошла к разъезду.
Эшелон стоял на запасных путях — длинный, прокаленный стужей и человеческим горем состав. Из открытых дверей теплушек несло тяжелым духом карболки, нечистот и сырой овчины. На снегу, переминаясь с ноги на ногу, стояли дети. Они были страшные — горбоносые старички и старушки с прозрачными руками и огромными, словно нарисованными углем глазами. Пелагея замерла у дощатого забора пакгауза, вцепившись в шершавое дерево. Господи, да что ж это такое-то... Что же они, нелюди, с детьми сделали?
Вокруг суетились местные бабы, поселковое начальство, две медсестры в застиранных халатах поверх пальто. Детей переписывали, делили на группы. Кого-то вели в бывшую школу, кого-то пытались распихать по домам. Пелагея смотрела на них остановившимся взглядом, и вдруг увидела ее.
Девочка лет пяти, не больше, стояла в стороне от общей массы, одна, будто отколовшийся от грозди сухой листок. На ней был драный клетчатый платок, накинутый поверх ветхого пальтишка. Она не плакала. Она просто стояла и смотрела прямо перед собой тем взглядом, который Пелагея слишком хорошо знала. Так люди смотрят не на мир, а в пустоту. У девочки были тонкие, почти светящиеся на морозе пальцы, и она сжимала ими грязную тряпичную куклу с оторванной ногой.
Пелагея не помнила, как перемахнула через низкую ограду. Ноги сами понесли ее по скрипучему снегу.
— Ты чья? — голос вышел хриплым, простуженным. Пелагея опустилась перед девочкой на корточки, и та медленно, словно преодолевая сопротивление воды, подняла на нее глаза. Глаза были серые, как небо над Ладогой. — Ты откуда, красавица?
Какая-то женщина из эвакуационной бригады, державшая в руках планшет с бумагами, устало откликнулась:
— Зоя она. Малахова Зоя. Шести годов. Вся семья при бомбежке погибла, она одна осталась. Замкнутая, слова не добьешься. С утра ничего не ела, тошнит ее с дороги. Не пристраивают никуда, сил нет...
— Как не пристраивают? — Пелагея выпрямилась. Внутри у нее что-то поднялось — не жалость, нет, а глухое, яростное сопротивление той тишине, что ждала ее дома. — Дитенок живой, как не пристраивают?
Не дожидаясь ответа, она аккуратно, словно боясь сломать, взяла ледяную, невесомую ладошку девочки в свою шершавую, вечно горячую от печного жара ладонь.
— Пойдем, Зоя. Пойдем со мной, маленькая. Я тебя кашей накормлю. У меня тепло. Баню истопила — дух такой, что кости прогревает. Посидим с тобой, отогреемся.
Она говорила торопливо, боясь, что девочка откажется, что ее остановят, что вмешается какой-нибудь «ответственный товарищ». Но девочка, услышав про тепло и кашу, вдруг чуть заметно — одними кончиками пальцев — сжала ее ладонь в ответ. Это было почти неощутимое движение, но Пелагея почувствовала его всем своим большим, натруженным телом, как когда-то чувствовала первый, едва уловимый толчок Прошеньки под сердцем.
— Гляди-ка, привечает, — послышался сзади чей-то удивленный возглас.
Пелагея развернулась, заслоняя собой ребенка от ветра и любопытных взглядов.
— Клавдия, — крикнула она знакомой кладовщице, что стояла неподалеку. — Ты председателю скажи: я, Селиванова Пелагея, девочку эту беру. Под свою ответственность. Документы потом оформим. Не дам ребенку пропасть.
И пошла к дому, чуть ссутулившись и приноравливая свой широкий шаг к заплетающимся, слабым шажкам Зои. За их спинами шумел эшелон, выли паровозные гудки, суетились люди. А впереди, в конце кривой улочки, чернел остывшими окнами ее дом. Но сейчас Пелагея впервые за долгие месяцы не чувствовала, что он пуст. Она несла в нем что-то такое, чему еще не было названия. Оно только зарождалось и зрело где-то между ребер, мешая дышать и одновременно давая силы идти вперед.
Зоя молчала всю дорогу. Только когда они вошли в темные сени, пропитанные запахом дыма и сухих березовых веников, девочка вдруг остановилась на пороге и впервые за все время тихо, еле слышно спросила:
— А ты меня не съешь?
У Пелагеи перехватило горло. Она вспомнила, о чем говорили в очереди за мукой на прошлой неделе — страшные, нечеловеческие слухи о каннибализме в блокадном городе. Этого городского ребенка напугали не волками в лесу, а людьми.
Она опустилась на колени прямо на холодный пол сеней, сняла с головы платок и провела шершавой ладонью по спутанным, грязным волосам девочки.
— Родная моя, — сказала она, и голос ее дрогнул, как натянутая струна. — Я не съем тебя. Я тебя кормить буду. Вот тебе крест святой.
И в полумраке сеней, пахнущих золой и углем, двое чужих друг другу людей впервые по-настоящему посмотрели друг другу в глаза. И каждый увидел там отражение своей потери. Одна — прожитое горе, другая — пережитый ужас.
***
Первая ночь в доме Пелагеи стала для Зои испытанием особого рода — испытанием тишиной.
После блокадного грома разрывов, воя сирен, стука метронома и вечного грохота колес эшелона эта тишина казалась ей оглушительной. Девочка лежала на широкой лавке у печи, закутанная в старый овчинный тулуп, пахнущий дымом и чем-то травяным. Пелагея перешила ей из своей старой юбки подобие ночной рубахи, и Зоя в ней выглядела совсем крохотной — былинкой, которую ветром занесло в чужое тепло.
Она не спала. Пелагея чувствовала это спиной, хотя сама устроилась на полатях, боясь стеснить ребенка своим крупным телом. Она слышала, как девочка дышит — поверхностно, с птичьей осторожностью. Так дышит зверек, забившийся в нору и не знающий, хищник снаружи или спаситель.
— Ты спи, Зоенька, — прошептала Пелагея в темноту. — Тут тихо. Только ветер в трубе воет, его бояться не надо. Он злой, а в дом не лезет.
В ответ — молчание. Потом едва слышный шорох, и тонкий, как паутинка, голос:
— А бомбы?
— Нету бомб, — Пелагея приподнялась на локте. — Тут тебе не Ленинград. Тут тайга. Немец сюда не летал и вряд ли долетит — далеко, и незачем ему. Лес да болота, никакого стратегического интересу.
Она сама не заметила, как повторила слова председателя леспромхоза Ковтуна, сказанные на прошлом собрании. Слова были взрослые, казенные, но Зоя, видимо, что-то в них поняла. То ли тон, то ли сам смысл подействовал. Через несколько минут дыхание девочки выровнялось, и Пелагея, наконец, позволила себе закрыть глаза.
Утро началось с каши.
Пелагея сварила пшенку на воде, заправила ее каплей пахучего льняного масла — все ее нехитрое богатство. Поднялась ни свет ни заря, растопила печь по-жаркому, чтобы изба прогрелась до самого дальнего угла. Она понимала: такого истощенного ребенка греть надо долго, упорно, как промерзлую землю весной. С одного раза не отойдет.
Зоя проснулась от запаха еды. Села на лавке, по-старушечьи подобрав под себя ноги, и уставилась на чугунок с кашей. В ее глазах вспыхнул такой голодный, отчаянный огонь, что Пелагее на мгновение стало страшно. Она видела такое у одичавших собак — когда голод стирает все, кроме единственного желания насытиться.
— Тихо, тихо, маленькая, — Пелагея положила ей в миску самую малость, две ложки с верхом. — Сразу много нельзя, заворот кишок будет. Давай помаленьку, с перерывом. Организм твой от еды отвык, ему привыкать заново надо.
Зоя ела медленно, сосредоточенно, придерживая миску обеими руками, словно боялась, что ее отнимут. Каждая крупинка, упавшая на стол, тут же подбиралась пальцем и отправлялась в рот. Пелагея отвернулась к печи и сделала вид, что поправляет дрова, а сама смахивала набегающую слезу. Господи, что же они пережили, эти дети, если даже каша для них — чудо?
Прошел день, другой. Пелагея взяла расчет в бане на три дня — упросила сменщицу Груню подежурить. Та поворчала для порядка, но согласилась: в поселке уже знали, что Селиванова «сиротку приняла», и в глазах у людей читалось смешанное чувство. Кто-то осуждал — сама на краю, зачем лишний рот? Кто-то, напротив, смотрел с уважением — не каждая решится.
На третий день Пелагея решилась.
— Давай-ка, Зоюшка, помоем тебя как следует, — сказала она деловито. — Баня у нас нынче выходная, никого нет. Я истопила по-черному, там такой пар — любая хворь вылетит. Да и головку тебе поглядеть надо, наверняка в дороге завелись насекомые всякие.
Зоя в ответ на слово «баня» вдруг сжалась в комок. Ее лицо побелело, а в глазах мелькнул тот самый, уже знакомый Пелагее ужас.
— Не хочу, — прошептала она. — Не надо. Там... там горячая вода. Там больно.
Пелагея замерла. Что-то в этом детском шепоте насторожило ее сильнее, чем любые слова.
— Ты мне скажи, девочка, — она опустилась на корточки, стараясь поймать ускользающий взгляд. — Тебя кто-то горячей водой обжигал? В Ленинграде? Или в дороге? Ты мне не бойся сказать, я никому не выдам. Я тебя в обиду не дам.
Зоя молчала долго, мучительно, закусив нижнюю губу — ту самую, с еще не зажившей трещинкой от цинги. Потом, словно решившись на что-то страшное, выдохнула:
— В детдоме, когда бомбежка была... тетя Зина, что за нами смотрела... она руки мне кипятком обварила. Я за хлебом без очереди полезла. Она сказала — в следующий раз голову в котел окунет. И сажала в темный чулан на всю ночь. Одну.
Пелагея медленно поднялась. На скулах ее проступили желваки.
— Где теперь эта тетя Зина? — спросила она ровным, почти спокойным голосом, от которого у любого знавшего ее человека по спине пошли бы мурашки.
— Умерла, — ответила Зоя безучастно. — Ее бомбой убило. Прямо в столовой. Все умерли, кроме меня и еще троих. Нас потом вывезли.
Пелагея перекрестилась, но не сказала ни слова. Она вдруг поняла, что эта девочка выжила не потому, что была самой сильной или самой везучей. Она выжила вопреки всему — голоду, холоду, людской жестокости. И то, что она теперь стоит здесь, в ее избе, босая и дрожащая, было не просто удачей. Это было поручение. Судьба. Или, как сказала бы покойная мать, «Божье испытание на прочность».
— В бане сегодня я тебя мыть не стану, — решила Пелагея. — Придумаем другое. Воду в корыте согрею, прямо здесь, у печи. Чуть тепленькую, не горячую. И я рядом буду, все время. Договорились?
Зоя кивнула — все так же молча, но уже без прежнего страха.
Мытье заняло почти два часа. Пелагея действовала так осторожно, словно держала в руках не ребенка, а диковинную фарфоровую куклу. Она вычесала из спутанных волос гнид, промыла цыпки на ногах отваром чистотела, натерла искусанные вшами плечики остатками козьего жира. Постепенно, по мере того как сходила дорожная грязь, перед ней проступал ребенок, которого она раньше не видела: худенькая, с выступающими ключицами и позвонками, но с трогательной, едва уловимой грацией. Шея длинная, лебединая, кисти рук узкие, будто точеные.
— Ты у нас красавица, — сказала Пелагея и осеклась.
«У нас». Она сказала это не думая, выдохнула раньше, чем осознала смысл. Зоя тоже, кажется, заметила. Она подняла глаза — те самые, серые, как ладожское небо, — и вдруг впервые за все дни уголки ее губ дрогнули. Это была не улыбка, а лишь намек на нее, тень пробежавшей мимо возможности улыбнуться. Но Пелагее хватило.
— Одевать тебя надо, — сказала она, выпрямляясь и растирая затекшую спину. — В том, что на тебе было, один ремонт делать — больше заплат, чем подкладки. Да и морозы крепчают, в пальтишке не находишь. Подожди-ка...
Она вышла в сени, постояла, держась за косяк. Наверху, под самой крышей, был чердак — туда она не поднималась с самой смерти Прошеньки. Там, в старом сундуке, обитом жестяными полосами, лежало приготовленное приданое. Крохотные валеночки, свалянные из овечьей шерсти еще до родов, когда она сидела на сносях и от нечего делать помогала соседке-валяльщице. Вязаная кофточка из козьего пуха — мягкая, легкая, теплая. И еще — вышитая простынка, погремушка из бересты, крохотный чепчик с завязками.
Все это ждало Прошеньку. Но Прошенька не дождался.
Пелагея стояла внизу и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Открыть этот сундук означало признать: сын не вернется. Он не вернется даже в виде памяти о приготовленных для него вещах. Придется разжать пальцы, которыми она держалась за прошлое, и выпустить его, как выпускают в небо пар от дыхания. Насовсем.
— Господь милостивый, помоги, — прошептала она и полезла вверх по приставной лестнице.
Чердак встретил ее запахом пыли, прелой соломы и сухих трав, развешанных по стропилам еще в прошлом году. Сундук стоял в дальнем углу, накрытый рядном. Пелагея сдернула покрывало резко, не давая себе времени на колебания, откинула крышку.
Вот они. Маленькие, серые, с голубой тесемкой по краю голенища. Валеночки, которым так и не суждено было стоптаться. Кофточка — пушистая, невесомая. Она схватила их, прижала к лицу, вдохнула запах — уже не детский, а просто запах старой шерсти и времени. Слез не было. Была только сухая, тяжелая боль, которая перекатывалась внутри, как камень.
Вдруг снизу раздался голос — тихий, вопросительный:
— Тетя Поля? Вы где?
Зоя стояла у подножия лестницы и смотрела вверх. В материной ночной рубашке, перехваченной веревочкой на талии, с еще влажными после мытья волосами, она сама была похожа на ангела с облупившейся иконы — земного, голодного, но оттого еще более настоящего.
— Здесь я, Зоюшка, — Пелагея торопливо сунула вещи за пазуху и спустилась. — Вот, смотри, что я тебе нашла. Давно лежали... в общем, ждали тебя, выходит.
Она протянула кофточку и валеночки. Зоя не шелохнулась. Она смотрела не на обновки, а на лицо Пелагеи — на ее красные, воспаленные глаза, на дрожащие губы.
— Это чье? — спросила она с той же пугающей, недетской проницательностью.
— Теперь твое, — ответила Пелагея. — Было ничье, стало твое. Давай-ка примерим.
Кофточка пришлась почти впору — только рукава чуть длинноваты, пришлось подвернуть. Пелагея закалывала их булавкой и чувствовала, как девочка под ее руками постепенно перестает дрожать. А когда надела валеночки — пошевелила пальцами, потопталась на половике, — в ее глазах впервые зажглось что-то похожее на детский интерес.
— Теплые, — сказала она. — И не жмут.
— Ну и слава Богу, — Пелагея выпрямилась. — Вот и нашлось добро невостребованное. Теперь ты у меня обутая-одетая, почти невеста.
За окнами тем временем ветер сменился с восточного на северный. За какие-нибудь полчаса небо затянуло тяжелой сизой пеленой, и первые крупные хлопья снега закружились в воздухе — медленно, почти торжественно. Пелагея, выглянув во двор, нахмурилась. Такой снег на Глухарево всегда приходил с долгими метелями. Надо было успеть наносить дров в сени и укрепить ставни на окнах.
— Ну вот что, помощница, — сказала она, поворачиваясь к Зое. — Раз уж ты у меня теперь одетая, давай-ка приниматься за дело. Будешь мне помогать лучнику перебирать к ужину. Запасы у нас невелики, но пока живы. А там, глядишь, и еще что-нибудь Бог пошлет.
Зоя кивнула — уже не как испуганный зверек, а почти как хозяйка. Она подошла к столу, взяла из рук Пелагеи горсть сухих луковиц и принялась деловито снимать с них шелуху. Пальцы ее, еще неловкие, непривычные к простой работе, двигались старательно. Она сосредоточенно хмурила брови, и в этом движении Пелагея вдруг увидела нечто такое родное, от чего зашлось сердце. Нечто, что бывает только у детей, которым позволили наконец перестать бояться.
Метель началась к ночи. Она шла стеной, с воем забивала снегом каждую щель, секла по стеклам так, что стекла звенели. Печь гудела, набирая жар. Но в избе Пелагеи было тепло — физически и душевно. Двое сидели при свете керосиновой лампы: одна — крупная, натруженная, с руками, привыкшими к огню и тяжелой работе; вторая — крохотный стебелек, тянущийся к этому огню с неистребимой жаждой жизни.
— Я тебя не съем, — вдруг тихо повторила Пелагея слова первого вечера. — Я тебя выращу. Слышишь, Зоя? Что бы ни случилось.
Девочка не ответила. Но ее ладошка — та самая, что еще недавно была ледяной — легонько коснулась большого, в мозолях, запястья Пелагеи. И осталась там. Просто лежать. Просто греть.
А за окнами тайга, заметаемая пургой, уже готовила им новое испытание. Такое, о котором никто из них пока не догадывался.
***
Зима на Глухарево легла лютая, какой не помнили даже старики.
Еще в ноябре ударили морозы за тридцать, сковали льдом речку Глухариху до самого дна, выстудили избы так, что даже при двойной топке в углах выступал иней. Тайга стояла черная, ощетинившаяся, будто приготовилась к долгой осаде. Снегу навалило по пояс, а на открытых местах, где гулял ветер, намело такие сугробы, что лошади с лесозаготовок возвращались по брюхо в снегу, и возчики матерились в borоды, сбивая ледяные сосульки с усов.
Пелагея вернулась к работе в бане. Бросать было нельзя — во-первых, заменить ее действительно оказалось некем, Груня и за три дня вымоталась так, что слегла с давлением. Во-вторых, баня в поселке была не просто баней, а стратегическим объектом. Лесорубы, возвращаясь с делянки промерзшими до костей, отогревались только там. Не будет бани — не будет и работы. А не будет работы — не будет и пайка.
Зою Пелагея стала брать с собой.
Первое время девочка дичилась, забивалась в угол предбанника, сворачивалась клубочком на куче старых веников и молча следила за каждым движением Пелагеи. Но постепенно, день за днем, она начала оттаивать. Сначала просто перестала вздрагивать при резких звуках. Потом начала отзываться на просьбы — подать ковш, подложить дров в топку, принести воды из колонки. А однажды, в начале декабря, Пелагея, сама того не ожидая, услышала, как Зоя мурлычет себе под нос какой-то мотив.
Это была колыбельная. Та самая, которую Пелагея напевала ей по вечерам, когда расчесывала отросшие, начавшие виться на концах волосы. У Пелагеи перехватило горло, и она ушла в парилку, сделала вид, что проверяет каменку. А сама стояла, прислонившись лбом к горячему кирпичу, и беззвучно плакала.
К Рождеству Зоя уже знала в лицо всех завсегдатаев бани. Знала, что дядя Степан-возчик любит, чтобы веник запаривали покрепче. Что тете Нюре, счетоводше, надо подогреть воду до особого состояния — не кипяток, но и не теплую. Что вредный старик Потапыч вечно ворчит, но после бани всегда оставляет на лавке кусочек сахара — будто случайно забывает.
Сахар этот неизменно доставался Зое.
Она менялась на глазах. Щеки, еще недавно впалые и серые, начали округляться, на них проступил слабый румянец — правда, больше от печного жара, чем от здоровья, но все же. Цинга отступила, десны перестали кровоточить. Прекратились и ночные кошмары — те самые, когда Зоя просыпалась с криком, задыхаясь от воображаемого дыма и грохота бомбежки. В последний раз такой сон случился в конце ноября, и Пелагея полночи держала ее на руках, баюкая, как младенца.
Но беда пришла не с той стороны, откуда ждали.
Январь на Глухарево выдался переменчивым: морозы сменялись оттепелями, снегопады — ледяными дождями. Поселок то заметало по крыши, то вымораживало до состояния стеклянной, звенящей пустоты. Именно в такую погоду, когда сырость забирается под любую одежду, а ветер находит малейшую щель, люди начинают болеть. И болели. В поселковом медпункте, который ютился в пристройке к школе, не хватало ни лекарств, ни бинтов, ни рук. Фельдшер Антипов, пожилой мужчина с трясущимися руками, прошедший еще финскую кампанию, сбивался с ног.
В середине января за полторы недели умерло трое. Сначала — старый лесоруб с воспалением легких. Потом — молодая баба с лесопилки, только-только оправившаяся от родов. И наконец — мальчик лет семи, которого привезли из соседнего лесоучастка уже в бреду и с температурой, от которой плавился градусник.
Поселок притих. На улицах стало меньше народу, бабы носили детей в баню не мыться, а дышать горячим паром — старинное средство от грудных хворей. Пелагея выгоняла всех лишних, сама дезинфицировала предбанник крутым кипятком с хвойным отваром, заставляла Зою полоскать горло соленой водой.
И все равно не уберегла.
Началось с легкого покашливания. Пелагея заметила его вечером в четверг, когда они сидели за ужином. Зоя ковыряла ложкой в миске с постными щами и вдруг зашлась сухим, лающим кашлем — таким, от которого сама испугалась и подняла на Пелагею глаза, полные непонимания.
— Горлышко болит? — спросила Пелагея, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Немножко, — призналась Зоя. — И дышать тяжело, будто кто на грудку положил что-то.
Пелагея отставила миску. Подошла к девочке, приложила ладонь ко лбу. Лоб был сухой и горячий, как испод печной заслонки.
— Ложись-ка ты спать, Зоюшка. Я тебя сейчас накрою потеплее, малины сушеной заварю. Настой попьешь, пропотеешь — и все как рукой снимет.
В ее голосе звучала уверенность, которой она не чувствовала.
Ночь прошла тяжело. Зоя металась в жару, сбрасывала одеяло, что-то бормотала — обрывки фраз, имен, названий ленинградских улиц. Пелагея не спала ни минуты. Меняла компрессы на лбу, поила с ложечки теплым взваром, растирала грудь девочки гусиным жиром. Но к утру кашель усилился и стал влажным, булькающим. Таким, какой бывает, когда в легких скапливается жидкость.
С рассветом Пелагея, не глядя на пургу, побежала в медпункт.
Фельдшер Антипов явился через час, красный с мороза, в заиндевевшем полушубке. Он долго слушал Зою деревянной трубочкой, прикладывая ухо к ее спине и груди, просил дышать и не дышать. Потом выпрямился, и по его лицу Пелагея поняла все раньше, чем он открыл рот.
— Воспаление легких, Пелагея Тимофеевна. Крупозное, похоже. Девочка истощена, сопротивляемости никакой, — он говорил тихо, чтобы Зоя не слышала, хотя она лежала в полузабытьи и вряд ли что-то понимала. — У меня из лекарств — только аспирин да камфара. Это не лечит, это только поддерживает. Нужен сульфидин, может быть, еще пенициллин, но где его взять...
— Где взять? — Пелагея вцепилась в рукав его полушубка. — Вы мне скажите где, я достану!
— В районной больнице что-то должно быть, — Антипов отвел глаза. — Но это, голубушка, семьдесят верст по тайге. Дорогу замело, техника не ходит, лошади и те не пройдут. Только на лыжах. А кто ж в такую погоду...
— Я, — перебила его Пелагея.
Она сказала это так просто, так обыденно, что Антипов запнулся на полуслове.
— Вы не поняли, — он заговорил быстрее, зачастил, поправляя очки. — Там не просто снег, там ветер валит с ног, температура к ночи упадет до минус тридцати пяти, не меньше. Волки воют в округе — егерь третьего дня следы видал. Вы одна, ночью, через тайгу... Это безумие, Пелагея Тимофеевна.
— Это мой ребенок, — ответила она, и в ее голосе не было ни страха, ни сомнения. — Другого у меня нет и не будет.
Антипов замолчал. Он видел всякое за свою жизнь, но эта женщина, с ее прямым взглядом и окаменевшим лицом, произвела на него впечатление.
— Тогда слушайте, — сказал он после паузы. — Жар у нее будет нарастать. Может начаться бред, удушье, синюха. До утра она продержится — я сделаю укол камфары, это поддержит сердце. Но дальше... Сутки, может, полтора. Если за это время вы не добудете лекарства, она сгорит. Понимаете? Просто сгорит, и все.
Пелагея понимала.
Весь остаток дня она провела в лихорадочных приготовлениях. Разыскала старые охотничьи лыжи, оставшиеся от отца еще до войны, проверила крепления, натерла полозья салом. Нашла в чулане отцовский же тулуп — длинный, тяжелый, из волчьей шкуры, пахнущий псиной и временем. Приготовила факелы из просмоленной пакли, проверила коробок, уложила в котомку флягу с водой, краюху хлеба, запасные портянки.
Зоя наблюдала за ней с лавки воспаленными, блестящими глазами. Она не спрашивала, что происходит — кажется, ей было все труднее удерживать внимание на окружающем. Но когда Пелагея, закончив сборы, подошла поправить ей подушку, девочка вдруг прошептала:
— Ты уйдешь?
В этом вопросе было столько беспомощности, столько эха давнего ужаса перед тем, что близкие уходят и не возвращаются, что Пелагея на мгновение задохнулась. Она села на край лавки и взяла горячую, сухую ладошку Зои в свои руки.
— Я уйду, но ненадолго, — сказала она. — Мне надо сходить в одно место, принести тебе лекарство. Ты только дождись меня, слышишь? Дождись, Зоюшка.
— Как мама? — спросила Зоя, и Пелагея вздрогнула. — Мама сказала — я скоро приду, и ушла. И бомба упала. И она не пришла.
— Я приду, — Пелагея наклонилась и поцеловала девочку в горячий, сухой лоб. — Слышишь, Зоя? Я тебе клянусь, чем хочешь. Баню не дотапливать оставлю. Огород не вскопаю. Пусть меня громом разразит, если не вернусь.
Она говорила и сама удивлялась словам — таким простым, бабьим, почти деревенским. Но именно они, а не высокие материи, кажется, дошли до девочки. Зоя прикрыла глаза и чуть заметно кивнула.
В сенях уже стояла соседка — та самая Груня, которая подменяла Пелагею в бане. Пелагея уговорила ее остаться на ночь, присмотреть за Зоей. Груня, женщина одинокая и бездетная, согласилась не сразу — она боялась заразы. Но когда Пелагея сказала про семьдесят верст и волков, Груня выругалась, перекрестилась и сказала, что останется.
— Ты только вернись, Полька, — добавила она уже в дверях. — А то что ж это получится: и ребенок помрет, и ты пропадешь. Два гроба — это много для одного поселка.
Пелагея вышла за порог уже в сумерках. Небо над тайгой было черным, без единой звезды, и только далеко на горизонте, где угадывались невидимые холмы, что-то слабо светилось — не то луна, не то отблеск далекого пожара.
Она встала на лыжи, поправила котомку, проверила нож на поясе. Отцовский нож, с костяной рукояткой и лезвием, сточенным до тонкости бритвы.
Где-то далеко, за кромкой леса, ей почудился волчий вой. Может быть, просто ветер в вершинах сосен. А может быть, и нет.
Пелагея перекрестилась на темный восток и шагнула вперед — в метель, в ночь, в неизвестность.
За ее спиной в маленьком, занесенном снегом доме оставались двое: умирающая девочка, которая за две недели стала ей дочерью, и старая Груня, заваривающая на печи липовый цвет. А впереди лежали семьдесят верст заметенной тайги, где не было ни жилья, ни дороги — только стылая тьма и собственная воля.
И еще крохотный далекий огонек районной больницы, который она еще не видела, но в который уже верила.
Как в Бога. Как в чудо. Как в то, что любовь сильнее стужи.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: