Галина проснулась затемно, как всегда, еще до того, как петухи на соседнем подворье осипшими глотками возвестят начало нового дня. Печь к утру выстыла совершенно, и в хате стоял тот особенный, пробирающий до самых костей холод ранней осени, от которого не спасали даже два шерстяных одеяла. Она сунула ноги в разношенные валенки, накинула на плечи старый мамкин платок и, не зажигая керосинки, прошлепала босыми пятками к лежанке сестры. Надя спала — худенькая, с неестественно вывернутыми коленями и трогательно поджатыми к груди руками. Ей снилось что-то хорошее: уголки бескровных губ подрагивали в улыбке. Галина поправила на ней одеяло и вдруг замерла. Ровно два года прошло с того дня, когда почтальон принес бумагу, сложенную втрое, — ту самую, что перечеркнула всю ее девичью жизнь. «Смертью храбрых…» — звучало в ушах до сих пор. Теперь у нее не осталось ничего, кроме этой холодной хаты, больной сестры и горького звания «вековухи», которое бабы на ферме произносили шепотом, но так, чтобы она непременно услышала. Галина вздохнула, подошла к рукомойнику и плеснула в лицо ледяной водой, отгоняя остатки сна и непрошеных слез. Она еще не знала, что именно сегодня судьба, до сих пор лишь забиравшая у нее самых дорогих людей, решит неожиданно дать ей шанс — но какой ценой.
Галина проснулась затемно, как всегда. Печь уже остыла, и в хате стоял тот особенный, пропитанный сыростью холод, какой бывает только в старых саманных стенах поздней осенью. Она натянула на плечи платок, не зажигая керосинки, прошлепала босыми ногами к лежанке сестры. Надя спала, свернувшись калачиком, — худенькая, с неестественно вывернутыми коленями, навечно прикованная к постели.
— Потерпи, сестричка, сейчас печку растоплю, — прошептала Галина одними губами.
Дров оставалось на три дня, но она не думала о том с привычной тоской. Гораздо тяжелее было вспоминать другое: сегодня исполнялось ровно два года, как принесли похоронку на Андрея. Два года пустоты. Два года жалостливых взглядов баб на ферме, шепотков за спиной: «Вековуха, бедовая, в двадцать семь — и ни мужа, ни дитенка».
Зачерпнув ведром из кадки, Галина умылась ледяной водой, разгоняя сон. В осколке зеркала над рукомойником мелькнуло лицо: светлые волосы, стянутые в тугой узел, серые глаза, бледные губы. Не красавица, но и не дурнушка. Однако кому она нужна после войны, когда мужиков по пальцам пересчитать? А она еще и с обузой — Надю не бросишь.
Только она успела растопить печь и поставить чугунок с пустой похлебкой, как за окном скрипнула калитка. Галина вздрогнула, выглянула. По разбитой глиняной дорожке шагал сам Иван Матвеич, председатель колхоза «Красный пахарь», — кряжистый мужик в накинутом на плечи брезентовом плаще, с планшеткой на боку. Шел тяжело, цепко оглядывая подворье.
— Галька, открывай! — гаркнул он зычно, словно не видел, что дверь не заперта.
Она вытерла руки о передник, впустила. Председатель шагнул через порог, стащил картуз, обнажив седой ежик волос, и перекрестился на темный угол, где тускло мерцала лампадка перед образами.
— Садись, Матвеич, — Галина подвинула табурет. В груди уже что-то екнуло: председатель просто так по хатам не ходит.
Он сел, кашлянул в кулак, взглянул исподлобья, словно взвешивая каждое слово.
— Значит так, Галина. Я к тебе с делом серьезным. Без тебя наше село поднимется, а ты — без села. Слушай и не перебивай.
Она замерла у притолоки.
— Прислали нам ветеринара нового. Из бывших штрафников, но в деле — золотые руки, бумага имеется. Скот, что с войны вернулся, почти весь больной, ящур косит. Без него — кранты колхозу. Парень этот, Арсений Павлович, направлен к нам как ссыльный, с ограничением. Жить ему негде, надел не выделен. А по закону, сама знаешь: если колхоз дает дом и землю, то только семейному специалисту, чтоб оседал, врастал корнями. Я ему прямо сказал: дом дадим, пай нарежем, но женись.
Галина побледнела.
— И к чему вы мне это, Иван Матвеич?
— К тому, что я тебя ему в жены сговорил. — Он рубанул ладонью воздух, не давая ей возразить. — Погоди, не реви. Андрюху твоего не вернуть, царствие небесное. Ты баба справная, работящая, а прозябаешь в девках с сестрой-калекой. Так и сгинешь без мужика. А Арсений — мужик крепкий. Я ему прямо сказал: Галина из Студеного — девка честная, без греха, лучшей хозяйки во всем районе не сыщешь. Хочешь дом — бери в жены ее. Он согласился.
Галина почувствовала, как к горлу подкатила тошнота.
— Да как же так… — выдавила она, чувствуя, как дрожат губы. — Не спросили? Насильно замуж?
— Не насильно, а по совести. — Голос председателя стал жестче. — Пойми, Галина, сейчас время такое — каждая пара рук на вес золота. Я не могу допустить, чтобы ты в слезах сохла, а специалист от нас сбежал из-за неустроенности. Я перед твоим отцом покойным в ответе. Ты — комсомолка, между прочим. Должна понимать.
Из-за занавески послышался тихий стон — Надя проснулась. Галина метнулась к ней, укрыла, прошептала ласковое слово. Потом выпрямилась, глядя председателю прямо в глаза. В них не было злобы, только усталая решимость человека, привыкшего брать на себя тяжесть чужих судеб.
— А если я откажусь?
— Тогда завтра же Арсений сядет на попутную полуторку и уедет туда, где бабам меньше гордости. А ты останешься одна. И когда у тебя корова заболеет или крыша прохудится, кто поможет? Колхоз не резиновый, Галина. Я тебя последний раз жалею. А там — как знаешь.
И он замолчал, давая словам прорасти.
Тишина стояла долгая, только потрескивали дрова в печи да слышно было, как тяжело дышит во сне Надя.
— Ладно, — сказала она наконец, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Ладно… Пусть приходит. Посмотрим.
Иван Матвеич поднялся с табурета, крякнул удовлетворенно.
— Вот и умница. Завтра в контору подойдешь, там оформим. Свадьбу скромную справим — колхоз муки выделит, самогон по случаю. Не робей, Галина, все образуется.
Он вышел, оставив за собой запах махорки и кожуха. Галина опустилась на лавку, глядя в одну точку. В голове не укладывалось: она — замуж? За чужого, угрюмого мужика, которого и в глаза не видела?
А перед внутренним взором вставал Андрей — светлоголовый, с вечными масляными пятнами на руках после трактора, с той самой его улыбкой, когда он в последний раз обернулся у военкомата и крикнул: «Галя, я вернусь, жди!»
Не вернулся.
Теперь ее ждали не любовь, а уговор.
На следующий день, одевшись в лучшее — темно-синее платье с белым воротничком, перешитое из мамкиного, — Галина пошла в колхозную контору. Надя осталась под присмотром соседки, тети Нюры, которая многозначительно кивала: «В кои-веки, девка, судьба тебе улыбнулась, не перечь».
Судьба сидела в прокуренной комнате председателя, на жестком стуле, и смотрела в пол.
Арсений был именно таким, каким рисовало ее испуганное воображение: высокий, широкий в кости, с заросшим темной щетиной лицом и глубоким шрамом через левую бровь, отчего взгляд казался вечно настороженным, даже враждебным. Одет в прожженную в нескольких местах телогрейку, кирзовые сапоги, перемотанные бечевой. Руки лежали на коленях тяжело, как два молота. Он не поднялся, когда она вошла, лишь скользнул по ней равнодушными, почти мертвыми глазами и снова опустил взгляд.
— Знакомьтесь, — бодро прогудел Иван Матвеич. — Галина Егоровна, наша ударница с молочной фермы. А это Арсений Павлович, ветеринар. Ну, что друг другу глядеть, вы люди взрослые.
Арсений встал, кивнул, буркнул что-то похожее на «Здрасьте». От него исходила тяжелая, почти осязаемая волна угрюмости. Галина опустила глаза, чувствуя, как горят щеки.
— Согласие обоюдное? — деловито спросил председатель. — Тогда сейчас в сельсовет, и дело с концом.
В сельсовете расписали их быстро, за десять минут. Пожилая регистраторша подслеповато щурилась, выводила фамилии в толстой книге. Галина держала ручку, как во сне, и слышала собственный голос будто со стороны: «Да…» Арсений поставил подпись молча и сразу вышел на крыльцо, закурил.
Так она стала женой.
Вечером, в бывшей столовой для колхозников, накрыли длинный стол с нехитрой закуской: отварная картошка, квашеная капуста, несколько бутылок мутного самогона. Народу собралось человек десять — председатель, бригадир, пара доярок, тетя Нюра да пара соседей. Все понимали: свадьба эта — не торжество, а нужда. И оттого выпивали быстро, говорили мало, а песни не заводили вовсе.
Арсений сидел во главе стола прямой, как жердь, пил самогон стаканами, но не пьянел. Смотрел поверх голов, молчал. Галина сидела рядом, притрагиваясь к еде без вкуса. Ей казалось, она сейчас провалится сквозь землю от стыда и тоски. Каждый поглядывал на них с жалостью, а она кожей чувствовала, что от нее отвернулась даже икона в углу.
Когда стемнело, председатель, крякнув, хлопнул ладонью по столу:
— Ну, молодые, нечего людей томить. Ступайте. Дом вам завтра покажу, а пока у Галины ночуйте.
Домой — в ее тесную, но такую родную хату — шли молча, по разным сторонам улицы. Под ногами хрустел первый ледок. Галина думала об Андрее, о том, как они мечтали, как он обещал построить новый пятистенок, как хотел сына… А теперь рядом шагал чужой, с тяжелым дыханием и пустотой в глазах.
Дома Надя радостно заворочалась на лежанке, улыбаясь:
— Галя, это твой муж? Здравствуйте…
Арсений взглянул на калеку мельком, без брезгливости, но и без тепла, кивнул и сел на лавку, не раздеваясь.
— Ты бы… снял телогрейку, — тихо сказала Галина, запирая дверь на крючок. — Я печь еще теплая.
Он подчинился, но движенья были медленными, словно он сопротивлялся даже простым бытовым действиям. Галина отвела взгляд от шрамов на его предплечьях, сняла платок, перекрестилась на образа и привычно поправила одеяло у сестры.
Задув керосинку, легла на свою половину кровати, подвинувшись к самому краю. В темноте слышала, как он расстегивает сапоги, как вздыхает, словно собираясь с духом.
— Галина, — вдруг произнес он глухо, и она вздрогнула от первого обращенного к ней слова. — Ты не бойся. Не трону. Не для того я здесь.
Она не ответила. А через минуту услышала, как он ворочается на жесткой лавке, устраиваясь на ночлег отдельно.
Облегчение смешалось с обидой — такой острой, что слезы сами брызнули из глаз. Он даже не захотел лечь рядом. Она ему — пустое место. Придаток к дому и наделу.
Уткнувшись лицом в подушку, Галина беззвучно заплакала, глотая соленую влагу и проклиная свою судьбу. Рядом мирно посапывала Надя, а с лавки доносилось ровное дыхание чужого мужика, которому она теперь принадлежала по закону. Свадьба вышла точно по пословице — как поминки: ни песен, ни поцелуев, ни надежды на счастье.
Где-то далеко, за околицей, выла собака, и этот тоскливый звук казался единственным честным напутствием ее новой, горькой жизни.
***
Первый месяц замужества вытянулся для Галины бесконечной чередой серых, одинаковых дней, похожих один на другой, как стертые пятаки.
Арсений, как и обещал в первую ночь, не прикасался к ней. Он вообще почти не говорил. Вставал затемно, раньше нее, плескал в лицо ледяной водой из ведра и уходил на скотный двор, где обустроил себе ветеринарный пункт в старом сарае. Возвращался поздно, пропахший карболкой и скотьим духом, съедал молча свою порцию похлебки и садился на лавку, уставившись в одну точку. Иногда чинил сбрую, иногда что-то строгал ножом, но чаще просто сидел, ссутулив широкую спину, и молчал так тяжело, что воздух в хате становился плотным и вязким.
Галина не решалась заговаривать первой. Она занимала себя домашней работой: стирала, скоблила полы добела, пекла хлеб из той скудной муки, что выделил колхоз. После обеда бежала на ферму — доить, чистить, таскать тяжелые фляги с молоком. Иван Матвеич, поздравляя ее с законным браком, от работы не освободил, только подмигнул хитро: «Теперь, Галька, ты у нас семейная, спрос двойной».
Тетя Нюра, забегавшая проведать Надю, качала головой, глядя на застывшее лицо Галины:
— Что ж ты, девка, как в воду опущенная? Мужик в доме, молодой, справный, а ты сохнешь. Может, лаской его — гляди, и оттает?
Галина отворачивалась к печи, пряча глаза. Лаской? С какой стати? Он на нее не смотрел. Проходил мимо, как мимо печной заслонки, — нужная вещь в хозяйстве, не более.
Но однажды все-таки заговорил.
Это случилось во вторую субботу их совместной жизни. Галина вернулась с фермы позже обычного — одна из коров, Зорька, расшибла бок о кормушку, пришлось промывать и заливать йодом. В хате пахло крепким табаком — Арсений курил у открытой печной заслонки, пуская дым в трубу. Надя спала после обеда. На столе лежал какой-то сверток в промасленной бумаге.
— Это что? — спросила Галина, кивая на сверток.
— Ремни для Нади, — ответил он неожиданно, и от звука его голоса она вздрогнула. — Я тут подумал… Она ведь совсем лежачая. А если сделать такие подпруги, можно подвесить над кроватью перекладину, она руками будет хвататься и подтягиваться. Кровь разгонять, чтоб пролежней не было.
Галина замерла с ведром в руке. Он думал об этом? О ее сестре?
— Ты… ты правда сделаешь? — выдохнула она, чувствуя, как предательски начинает щипать в носу.
Арсений пожал плечами, поднялся с лавки. При свете керосинки она разглядела его лицо — обветренное, с резкими морщинами у рта, но глаза, оказывается, были не мертвые, а просто очень усталые. Темно-карие, почти черные, с затаенной где-то глубоко искрой.
— Сказал — сделаю, — отрезал он и вышел во двор.
Надя потом целую неделю радовалась новому приспособлению, с восторгом хватаясь за отполированную Арсением перекладину и подтягивая слабые руки. Галина смотрела на это и чувствовала, как в сердце что-то меняется. Она все еще не любила его — с чего? — но ненависть и обида, душившие ее первые дни, понемногу отступали, сменяясь неясным, еще безликим уважением.
На людях, впрочем, он оставался таким же бирюком. Сельские кумушки, которых в Студеном было изрядно, живо обсудили странную пару.
— Видали? Идут по улице — она на три шага позади, как собачонка побитая, — шептались доярки на ферме, не стесняясь Галины. — И дитяти не вынашивает. То ли он не мужик вовсе, то ли брезгует.
— Да уж какой там мужик, если из штрафников, — поддакивала толстая Клавдия, вытирая руки о засаленный фартук. — Может, он там последнего здоровья лишился. А наша Галька — дура набитая, согласилась на такого.
Галина стискивала зубы и уходила в дальний угол коровника, где можно было спрятаться за широкой спиной буренки и сделать вид, что ничего не слышит. Но вечером, ложась в холодную постель, она снова плакала — тихо, почти беззвучно, чтобы не потревожить Надю и не выдать себя Арсению.
А тот, казалось, ничего не замечал.
Перелом наступил неожиданно и страшно.
В середине ноября ударил ранний мороз, да такой лютый, что птицы падали на лету. В колхозном коровнике лопнула труба, вода залила ясли, и три коровы слегли с воспалением легких. Арсений не выходил со скотного двора двое суток — делал уколы, растирал скотину жгучей мазью, грел кипятком и заставлял Галину поить коров из ведра через силу.
— Не спасутся — колхоз без молока останется, — сказал он коротко, и она впервые увидела, как он по-настоящему работает: сосредоточенно, зло, не жалея ни себя, ни других.
На вторую ночь Галина осталась с ним, отпустив тетю Нюру к Наде. В коровнике было душно от дыхания животных, пахло навозом, камфарой и болезнью. Арсений в очередной раз ставил корове компресс на грудь, когда из темного угла вдруг метнулась крыса — огромная, рыжая, обезумевшая от холода и голода. Лошадь в дальнем стойле испуганно всхрапнула, а крыса, заметавшись, бросилась прямо под ноги Галине.
Она вскрикнула, отшатнулась и опрокинула ведро с кипятком, которое держала в руках. Крутой вар выплеснулся ей на левую руку. Боль была такая, что перед глазами вспыхнуло белое. Галина закричала уже не от испуга, а от настоящей муки, падая на колени прямо в грязную солому.
Арсений оказался рядом мгновенно. Схватил ее за запястье, рванул рукав телогрейки вверх, обнажая стремительно краснеющую, вздувающуюся волдырями кожу.
— Тихо, тихо… — забормотал он, и голос его вдруг стал совсем другим — не угрюмым, а быстрым, сосредоточенным, почти ласковым. — Дура ты, Галя, ну куда ж ты так…
Он выволок ее на мороз, зачерпнул чистого снега, начал обкладывать ожог, а потом поволок к себе в ветеринарный пункт. Там, при свете коптилки, он вскрыл какую-то банку с желтоватой мазью и принялся осторожно, почти благоговейно смазывать ее руку. Пальцы у него оказались не грубые, как можно было ожидать, а на удивление ловкие, чуткие. Он работал молча, только желваки ходили на скулах, а на лбу проступила испарина.
— Арсений Павлович… — прошептала Галина, кривясь от боли.
— Просто Арсений, — прервал он угрюмо. — Или Сеня, как хочешь. Не реви только, заживет.
И вот тут, глядя на его склоненную голову с первыми серебряными нитями в темных волосах, на напряженные, сильные руки, которые врачевали не только скотину, но и ее, Галина впервые за все время почувствовала что-то кроме страха и обиды. Что-то, чему она даже названия не знала.
Домой они вернулись под утро. Надя не спала, встревоженно вглядывалась в темноту. Увидев забинтованную руку сестры, ахнула, всплеснула слабыми руками. Арсений уложил Галину на кровать, укрыл тулупом, подоткнул края — и вдруг, помедлив, сел рядом на корточки, почти вплотную.
— Ты спрашивала… тогда, в первую ночь, — глухо сказал он, глядя не на нее, а куда-то в стену, где дрожали тени от лампадки. — Спрашивала, кто я такой. Я тебе не отвечал. А теперь слушай. Я не просто ветеринар, Галя. Я в лагере был. Штрафбат — это не тюрьма, это хуже. С передовой не отступают. Мы там такое видели, что человеку лучше не знать. Я вышел оттуда седым в тридцать лет. И не спрашивай меня больше ни о чем, потому что не хочу врать, а правды ты не выдержишь.
Галина молчала, закусив губу. Боль в руке постепенно утихала, уступая место странному, незнакомому покою.
— Я не трону тебя, пока сама не захочешь, — продолжил он еще тише. — И если никогда не захочешь — тоже не трону. Ты мне в жены не по доброй воле пошла, я знаю. Но дом этот, и сестра твоя, и ты сама — теперь моя забота. Хочешь ты этого или нет.
Он встал, отошел к своему жесткому ложу на лавке и больше не сказал ни слова.
А Галина лежала без сна до самого рассвета, глядя в потолок и чувствуя, как в груди что-то медленно, неотвратимо надламывается. Та ледяная стена, что она выстроила между ними, дала первую, пока едва заметную трещину.
Утром, собираясь на ферму с перевязанной рукой, она поймала на себе его взгляд — быстрый, почти тревожный. И впервые за долгое время не отвела глаза.
А жизнь между тем продолжалась, и за окнами вызревала новая беда, о которой ни Галина, ни Арсений пока не догадывались. Где-то далеко, на пыльном полустанке, уже стояла с тремя детьми та, что когда-то разрушила жизнь Арсения до основания, та, что теперь бежала от ненавистного мужа, та, чье имя он до сих пор не мог произнести вслух.
Люся.
***
Декабрь в Студеное пришел лютый, с ветром, пробирающим до костей. Сугробы намело по самые окна, и по утрам Галина первым делом бралась за лопату — откапывать тропинку до колодца и до сарая. Арсений вставал еще раньше и уходил расчищать дорогу к скотному двору, работал молча, с какой-то остервенелой силой всаживая деревянную лопату в слежавшийся снег.
После того ночного разговора у печи между ними установилось что-то похожее на хрупкое перемирие. Он по-прежнему спал на лавке, но теперь иногда задерживал на Галине взгляд — не обжигающий, не страстный, а скорее изучающий, как смотрит крестьянин на новую, непривычную скотину. Она же приучалась жить с постоянным присутствием мужчины в доме: привыкала к запаху табака, к тяжелой поступи кирзовых сапог, к тому, как он, не спрашивая, колет дрова, носит воду, подтыкает одеяло Наде.
— Хороший он, Галя, — сказала как-то Надя, когда Арсений в очередной раз поправил перекладину над ее кроватью. — Суровый, а глаза добрые. Ты бы присмотрелась.
— Присматриваюсь, — коротко ответила Галина, и это было правдой.
Она замечала то, чего не видела раньше: как бережно он обращается с больной скотиной, как никогда не повышает голос на доярок, даже когда те допускают оплошность, как однажды, не говоря ни слова, принес из лесу охапку еловых веток и разложил у порога — чтоб в хате пахло праздником. До Рождества оставалось три недели.
Но судьба, словно решив, что дала им достаточно передышки, готовила новое испытание.
В тот день с утра валил густой снег. К полудню небо налилось свинцом, и ветер усилился так, что гнул верхушки старых тополей у сельсовета. Галина как раз вернулась с фермы пораньше — Иван Матвеич распорядился отпустить баб дотемна, пока дорогу совсем не замело. Она затопила печь, поставила варить картошку в мундире и села перебирать пшено, когда за дверью послышался странный звук — не то стон, не то плач.
Надя на лежанке приподнялась на локтях:
— Галя, слышишь? Никак, скотина кричит?
Галина отложила миску, накинула тулуп и вышла на крыльцо. Сквозь снежную пелену она разглядела у калитки какое-то движение. Кто-то стоял, сгорбившись под тяжестью узлов, а рядом жались три маленькие фигурки.
— Господи Иисусе, — выдохнула Галина и, не чуя под собой ног, бросилась открывать.
У калитки стояла женщина. Высокая, худая до прозрачности, в драном пальто с чужого плеча и стоптанных ботинках, обмотанных тряпками. Лицо — бледное, с огромными, провалившимися от усталости и голода глазами, но даже сейчас, в этом жалком виде, поразительно красивое. Тонкие черты, изогнутые брови, губы, тронутые синевой от холода. Трое детей — мальчик лет десяти и две девочки помладше — жались к матери, дрожа всем телом.
— Помогите, Христа ради, — прохрипела женщина, и голос ее сорвался на всхлип. — Мы беженцы… от мужа бегу… Дети голодные, замерзаем…
Галина, не раздумывая, распахнула калитку:
— Заходите, заходите скорее! Господь с вами, какая же мать с детьми по такой погоде…
Она подхватила на руки младшую девочку, завела всех в хату, усадила у печи. Забегала, засуетилась — сняла с детей мокрую одежду, укутала в старый тулуп, сунула в руки по куску хлеба с солью. Женщина сидела на лавке неподвижно, только слезы текли по щекам, и она даже не вытирала их.
— Как звать-то тебя? — спросила Галина, ставя перед ней кружку горячего взвара.
— Людмила, — ответила та тихо. — Люся. А детей — Коля, Таня и Света.
Надя с лежанки разглядывала незнакомку во все глаза. Галина, присев напротив, заметила, что у Люси на запястьях — синяки, старые и новые, а на шее, там, где ворот пальто немного отогнулся, — след от веревки.
— Откуда ж вы? Куда путь держите?
Люся молчала, словно собираясь с силами. Потом заговорила — отрывисто, сбивчиво, глотая слова:
— Из-под Воронежа мы. Муж у меня… бывший муж… он воевал, а вернулся — зверь зверем. Пил, бил, детей на цепь сажал. Я терпела, думала — обойдется. А он третьего дня топор схватил… Мы бежали в чем были. Ехали на товарняках, на попутках, а дальше — пешком. Куда глаза глядят. Лишь бы подальше.
— Господи, спаси и помилуй, — перекрестилась Галина. — А в Студеное-то как попали? К нам ведь и дороги приличной нет.
— Добрые люди подсказали, — Люся подняла глаза, и в них мелькнуло что-то странное, почти лихорадочное. — Сказали, здесь ветеринар хороший живет. Арсений Павлович.
Галина замерла. Деревянная ложка, которую она держала в руке, стукнула об пол.
— Ты… откуда его знаешь?
Вместо ответа Люся закрыла лицо руками и зарыдала — громко, навзрыд, по-бабьи, с причитаниями. Дети, глядя на мать, тоже захныкали. Сквозь всхлипы Галина разобрала:
— Он ведь муж мой… перед Богом муж… Я его с войны ждала, а он в штрафбат попал… по моей вине… Я тогда другому поверила… а тот и оказался зверем… Арсений меня проклял… а я все равно к нему…
В этот самый момент скрипнула входная дверь.
На пороге стоял Арсений — в заснеженной шапке, с лопатой в руке. Лицо его, обветренное, с красными от мороза скулами, в один миг побелело так, словно у него разом отхлынула вся кровь. Он смотрел на Люсю, и в глазах его Галина прочла такое, отчего сердце у нее рухнуло в пятки: не просто узнавание, не просто боль, а давняя, незаживающая, выжженная каленым железом любовь-ненависть, перед которой меркло все остальное.
— Люська? — произнес он глухо, и голос его дрогнул впервые за все время, что Галина его знала. — Ты?
Она вскочила с лавки, шагнула к нему, вытянув руки, словно умоляя. Лицо ее, залитое слезами, осветилось такой надеждой, что Галине стало дурно.
— Сеня! Сеня, миленький… Я знала, что найду тебя… Знала!
Арсений не шелохнулся. Лопата выпала из его рук, глухо стукнула об пол. Он смотрел на Люсю, на троих ее перепуганных детей, на Галину, застывшую у печи с каменным лицом.
Тишина повисла такая, что слышно было, как потрескивает лучина.
— Это… твои дети? — спросил он наконец, и Галина услышала в его голосе тоскливую, почти собачью тоску.
— Нет! — мотнула головой Люся. — То есть… старший — от тебя, Сеня, от тебя! Я тогда еще тяжелая была, когда тебя забрали. А две младшие — от того изверга… Но Коля — твой сын! Посмотри на него!
Она подтолкнула к Арсению мальчика — худого, темноволосого, с такими же, как у Арсения, темно-карими глазами и упрямым изломом бровей. Мальчишка смотрел исподлобья, испуганно, но не опуская головы.
Арсений медленно, словно во сне, стащил с головы шапку. Провел ладонью по лицу, и Галина увидела, как дрожат его пальцы. Он перевел взгляд на нее — и в этом взгляде было столько муки, столько немой мольбы о помощи, что она, не выдержав, отвернулась к печи.
— Что ж ты наделала, Люся, — прошептал он. — Что ж ты наделала…
И тут Галина, собрав все силы, шагнула вперед — к столу, к этим детям, к этой незнакомой женщине, которая в одну минуту перевернула всю ее жизнь.
— Сейчас не время разбираться, — сказала она твердым, незнакомым ей самой голосом. — За окнами — буран. Дети голодные, замерзшие. Арсений, это твой дом. Решай. Но под моей крышей никто на мороз ночевать не пойдет.
Она достала из шкафа старую мамкину перину, бросила на пол у печи, начала стелить. Руки делали привычную работу, а в голове билась одна мысль: «Он сейчас смотрит на нее. Не на меня. На нее».
Арсений все стоял у двери, переводя взгляд с Люси на мальчика. Потом решительно снял тулуп, бросил на крючок и подошел к столу.
— Завтра, — сказал он жестко. — Завтра все решим. А сейчас — ночуйте.
И, развернувшись, вышел во двор — в снежную круговерть, в колючий ветер, оставив в хате двух женщин, связанных с ним невидимыми, но оттого не менее прочными нитями судьбы.
Галина, укладывая детей спать, слышала, как за стеной воет вьюга. Ей казалось, что этот вой звучит у нее внутри. Люся сидела у печи, обхватив колени, и молча смотрела на огонь. Обе ждали одного мужчину. Но только одна была его законной женой.
А другая, выходит, матерью его сына.
К утру, когда Арсений вернулся с покрасневшими от бессонницы и холода глазами, Галина уже знала: просто не будет. Раньше она думала, что самое страшное — быть женой без любви. Теперь она поняла: гораздо страшнее — делить мужа с той, которую он любил до тебя. И, может быть, любит до сих пор.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: