Заметим, смерть Брюллова случилась уже после того, как в жизни самой графини Самойловой произошли два события столь же значимых, сколь и драматичных. В 1846 году она вышла замуж за молодого итальянского тенора Перри, как говорят, отличавшегося необыкновенной красотой. Не стану придумывать биографию этого человека, о котором мало что известно, помня о том, как легко, берясь за жизнеописание, попасть впросак, принять желаемое за действительное.
Насколько он был хорош собой — я его не видел. Насколько притягателен был его тенор — я не слышал его. Одно знаю: Перри был моложе графини на целых 20 лет. А вот здоровьем он похвастать не мог. Больше сказать ничего не могу. Сказки о них ходили и ходят фантастические.
Из них следует, что, путешествуя по Италии, однажды в каком-то маленьком городишке в пути у неё сломалась карета — пришлось задержаться. Вечером она заглянула в местный заштатный театр. Давали трагическую оперу её друга композитора Гаэтано Доницетти «Лючия ди Ламмермур». Дело случая — в тот день на сцене был дебют юного тенора Пьера-Антонина Перри. Юлия была околдована. С первой же арии она влюбилась в красавца с грустным выражением лица… и после спектакля пригласила юношу к себе и объявила ему, что решила стать его женой. Комментарии обычно следуют незаурядные: глупый Перри польстился на несметные богатства графини и согласился. Он мечтал пережить Самойлову и завладеть её состоянием. О чём мечтала Самойлова, не сообщается. Но женой Перри она-таки стала.
В Петербурге, получив известие о скоропалительном браке графини Самойловой, изумились. Модест Корф писал по этому поводу:
«Графиня Самойлова, пользовавшаяся большой, но не совсем лестной репутацией, по смерти первого мужа, вышла вторично за иностранца, что лишило её русского подданства (а также графского титула — А.Р.) и заставило продать недвижимые имения, в том числе Графскую Славянку».
Насколько это замужество оказалось безумным счастьем, сказать невозможно. Но длилось оно меньше года. В конце того же 1846-го Пьер-Антонин Перри умирает от скоротечной чахотки. Похоронить его вдова решает в Париже на кладбище Пер-Лашез. Что и было сделано. Почему там? Смею думать, Самойлова выбирала не столько место его, сколько своего будущего захоронения. Поэтому графиня изначально выбирала город и самое романтичное кладбище Парижа с его знаменитыми «постояльцами». Она и после смерти хотела быть окружённой знаменитыми художниками и скульпторами, писателями и поэтами, композиторами и музыкантами, артистами и известными аристократами.
Присмотрела место, где по её заказу была сооружена белоснежная усыпальница. Интерьер склепа, в который Самойлова погребла Перри (позже, по завещанию, там же, рядом, была похоронена и она сама), — подлинное произведение архитектурного искусства. На стеле выбита надпись «Пьеру Антонину Перри его вдова Жюли, урождённая графиня Пален».
История — дама привередливая — не может быть справедливой или несправедливой, она всегда заслуженная. Забегая вперёд, хочется сказать, что Юлия Самойлова по праву (заслужила!) выбрала место для упокоения. В историю можно вписать имя, можно быть её неотъемлемой частью. Графиня смогла вписать своё имя в историю, стать её неотъемлемой частью. И если исходить из того, что история в лицах — это те, кто были, и те, кто слыли, то Юлия Павловна Самойлова из тех, кто был.
Размышления об истории заставляют меня сказать ещё об одной её грани, как сегодня принято говорить, о человеческом факторе. Как известно, одни историю своими поступками реально пишут. Другие, похоже, из чувства зависти её пакостят, преподнося любопытствующим то, чего в реальности не было и расписывая разного рода анекдотами чужие жизни, будь то Крылов, Пушкин или какой другой замечательный своим величием или неординарностью человек. Откуда такое берётся? Возникло отнюдь не сегодня. Можно сказать, такое есть в природе немалой части людей. Психология современных хакеров, которые находят удовольствие исподтишка подличать, не взялась ниоткуда. Среди мифотворцев можно встретить и безвестных «творцов» и вполне уже заработавших себе на этом имя.
Думаю, каждый, кого хоть в малой мере интересует тема отношений Карла Брюллова и Юлии Самойловой, не прошёл мимо исторического эссе Валентина Пикуля «Удаляющаяся с бала». Вполне допускаю, что дальнейшие строки о нём будут кем-то из читателей восприняты без симпатии. Тем не менее, позвольте начать с общего вывода: историческая проза известного писателя, на мой взгляд, напоминает занимательные истории и анекдоты XVIII—первой половины XIX веков, собранные Михаилом Ивановичем Пыляевым. Отличие лишь в том, что истории и анекдоты, преподносимые Валентином Саввичем, художественно раскрашены, а потому его романы и эссе выглядят как цветные фотографии рядом с чёрно-белыми пыляевскими снимками, сделанными плёночным аппаратом «Смена».
Однако обоих авторов объединяет один подход: они повествуют о том, что кто-то, совсем не обязательно действительный очевидец, что-то им рассказал. Соответственно большой веры зачастую и одному, и другому нет. Вот излагает В. Пикуль в эссе «Удаляющаяся с бала» эпизод, традиционно начиная его словами: «Очевидцы, видевшие её в этот период жизни, рассказывали, — и далее рисует, с его точки зрения, забавную, на потребу соответствующего вкуса читателя, сцену, — что вдовий траур очень шёл к ней, подчёркивая её красоту, но использовала она его весьма оригинально. На длиннейший шлейф траурного платья Самойлова сажала детвору, словно на телегу, а сама, как здоровущая лошадь, катала хохочущих от восторга детей по зеркальным паркетам своих дворцов».
Не хочу входить в роль литературного редактора и делать замечание автору, которого уже нет среди живых: что неуместно писать о женщине, возможно, даже утратившую в 43 года былую красоту: «как здоровущая лошадь»; что, следуя нормам русского языка и здравого смысла, не следует употреблять форму множественного числа, говоря «катала хохочущих от восторга… по зеркальным паркетам своих дворцов».
Скажу главное: правды в подобных описаниях не больше, чем в предыдущей фразе, которую я вновь процитирую:
«А через год после его кончины (речь идёт о смерти Перри. — А. Р.) в России умер и первый муж Юлии Павловны — знаменитый «Алкивиад», почему она долго носила траур по двум мужьям сразу».
Что и говорить, захватывающее впечатление производит «факт» двумужия. Но мы просто сопоставим: второй муж, с которым она прожила менее года, Пьер-Антонин Перри, умер в 1846-ом году; первый муж, Николай Александрович Самойлов, — в 1842-ом году, а никак не через год после кончины Перри. Но читая Пикуля, вы ведь не проверяете все факты и даты, какие он предлагает читателю ради пущей занимательности.
К слову, фраза, процитированная чуть ранее: «что мог он сказать ей, остающейся жить, и что могла ответить она ему, уходящему из этого сложного и роскошного мира?» — дело рук опять же писателя Валентина Пикуля. Уж не знаю, пером или шпагой рождалась она у автора 30-томного полного Собрания сочинений.
Позволю себе небольшое отступление. Литература знает два характерных типа текстов, которые могут быть как художественными, так и документальными. Первый — рассказ (шире — повествование) о реальных исторических личностях, в основе которого действительные события и факты, связанные с этими людьми. Второй — россказни о реальных исторических личностях, основанные не столько на действительных событиях и фактах, сколько на всякого рода слухах, исторических анекдотах, мифах, заведомо искажённых эпизодах-происшествиях.
Применительно к нашему конкретному случаю, когда в 1842 году граф Самойлов внезапно умер, непосредственно в те дни Юлия Павловна писала: «В Петербурге никто не поверит, как мне грустно».
Тут ведь фифти-фифти. Можно сказать: она правильно думала, что никто не поверит. Потому что прекрасно знала ту публику, для которой известие о смерти станет всего лишь очередной темой великосветской болтовни.
Можно сказать: и правильно делали, что не верили. Потому что, не важно, заметивший или не разглядевший слёз графини Юлии, современник видел, как Юлия Павловна, наплакавшись, катала вокруг стола на шлейфе своего траурного платья детишек приятелей и громко хохотала вместе с ними…
То, что одно другому не мешает: таким образом женщина, как могла, снимала своё нервное напряжение, приходит не в каждую «умную» голову в любые времена. Жаль, если кто это не понимает.
Впрочем, россказни бывают разного рода. Графине Самойловой везло на байки при жизни, не отставали они от неё и после. Вернёмся к разговору на тему, которую несколько раньше мы отложили на потом. Напомню: среди портретов Ю.П. Самойловой в публикациях о ней постоянно фигурирует картина художника П.В. Басина, которая, заверяют все, встречала гостей Графской Славянки. Каждое слово при этом выглядит исключительно правдоподобно. Мол, на память о жизни Юлии в Славянке художник Пётр Басин, приятель Брюллова, в 1839 году изобразил её в парадной зале любимого имения. И выглядит-то графиня Самойлова на холсте грустной и задумчивой (ещё бы, если вспомнить события того года). И даже присутствует отсылка, что сегодня портрет находится в коллекции Русского музея.
Пишут о басинском портрете даже в диссертационных работах. Обычно, что называется, через запятую (и в прямом, и в переносном смысле) сообщается, что художник русской академической школы середины XIX века преподавал в Академии художеств, успешно занимался этой деятельностью почти сорок лет, регулярно получая ордена и очередной чин. Вышел в отставку заслуженным профессором I степени по живописи, хотя ничего яркого, выдающегося за свои годы он не создал. Написал несколько неплохих портретов: рано умершей жены О.В. Басиной (1838), Ю.П. Самойловой (1839), шестерых своих детей (сер. 1850-х).
Тут в очередной раз обнаруживается, что писать-то пишут, но… в Русском музее портрета Ю.П. Самойловой кисти Басина нет. Это раз. Тексты, где встречается упоминание об этом портрете, их авторы изображением самого портрета не сопровождают. Это два. И третье — в Интернете иллюстрацию портрета иногда встретить можно, однако, Юлию Павловну на нём не увидишь, потому что это… портрет С.С. Бибиковой. Софья Сергеевна (урожд. Кушникова) — жена Дмитрия Гавриловича Бибикова, в те годы Подольского и Волынского генерал губернатора, позже, в 1852 году, ставшего министром внутренних дел Российской империи. Когда и как молва превратила её портрет в портрет Ю.П. Самойловой, одному богу известно. Кстати, нынешнее местонахождение картины с изображением С.С. Бибиковой — Национальный художественный музей Республики Беларусь, Минск.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 297. Судьба на склоне лет свела два одиночества с нелёгкой судьбой
Эссе 199. «…Пальцы просятся к перу, перо к бумаге»