Мюнхен, район Швабинг, дом номер один на Артур-Кучер-Платц. Пятый этаж, дверь без таблички, и соседи потом будут рассказывать, что свет там не горел почти никогда, как будто за дверью давно никого нет. В феврале 2012 года таможенная служба вскрыла эту квартиру и за следующие три дня вынесла оттуда тысячу двести восемьдесят произведений искусства.
В стопках, в шкафах, в чемоданах. Шагал, Матисс, Пикассо, Дикс, Ренуар, Бекман, Либерман. Картины, рисунки, гравюры, акварели. Имущество, которое по документам не существовало.
Сначала об этом не знал никто, кроме узкого круга прокуратуры Аугсбурга. История просочилась в журнал Focus только в ноябре 2013-го, спустя двадцать один месяц молчания. Я долго думал, что меня в этой истории удивляет больше всего: масштаб находки или то, что молчали все. И отец, и сын, и государство, обнаружившее находку.
Контроль в поезде, который запустил всё
Сначала послушаем хронологию. В сентябре 2010 года в поезде Цюрих–Мюнхен немецкие таможенники проверяют пожилого пассажира с австрийским паспортом. У него при себе девять тысяч евро наличными. Сумма ниже декларационного порога, но что-то в поведении мужчины показалось инспектору неправильным.
Мужчину звали Корнелиус Гурлитт. Семьдесят семь лет. Нигде не работал, нигде не числился, ни на одном социальном учёте. Никаких следов в банковских системах. Государство его, по сути, не знало.
Дальнейшее выглядит как расследование, в котором следователи долго не понимали, что именно они нашли. Сначала проверяли уклонение от налогов. Потом, по подозрению, что наличные пришли от продажи картины через швейцарский аукционный дом, запросили обыск.
И вот тут, в феврале 2012-го, в его мюнхенской квартире находят коллекцию, по предварительной оценке стоимостью около миллиарда евро. Цифру называли разные. Я предпочитаю формулировку аккуратнее: среди работ есть имена первого ряда, а окончательная оценка не делалась никогда. Этого достаточно.
Сгорела в Дрездене. Так он и сказал
Чтобы понять, откуда взялась коллекция, нужно вернуться к отцу. Хильдебранд Гурлитт. Искусствовед, директор музеев в Цвиккау и Гамбурге, уволенный в 1933 году за слишком прогрессивный вкус. Парадоксальным образом именно эта репутация сделала его удобным человеком для режима.
В 1938 году нацистская Германия запустила кампанию против «дегенеративного искусства». Из немецких музеев изъяли больше шестнадцати тысяч произведений. Часть сожгли. Часть продали за валюту, которая была нужна на перевооружение. Дилеров, которым доверили продажу, было четверо. Один из них, Хильдебранд Гурлитт.
Его задача звучала прозаично: сбывать конфискат за границей, желательно в Швейцарии и Франции, желательно за франки и доллары. Параллельно во Франции, под немецкой оккупацией, он скупал работы у еврейских коллекционеров, которые продавали либо под прямым давлением, либо чтобы выжить. Документы об этом сохранились в архивах французской комиссии по реституции.
После войны Хильдебранд оказался под американским следствием. И вот тут он сделал ход, который определил всё последующее. Он заявил, что коллекция сгорела в Дрездене, в феврале 1945 года, во время бомбардировки. Бумага с этим заявлением лежит в денацификационных делах. Союзники проверили формально, отпустили его, и в 1956-м Хильдебранд погиб в автокатастрофе. Коллекция, как все думали, превратилась в пепел.
Всё сходилось. Бомбардировка была, дом действительно горел, у дилера была репутация человека «не самого худшего» из тех, кто работал на режим. Дело можно было считать закрытым.
Но коллекция не сгорела. Она переехала с вдовой и сыном в Мюнхен и осталась там на следующие пятьдесят лет.
Сын, которого не было нигде
Корнелиус Гурлитт, человек, которого я не могу называть просто хранителем. Хранитель означает функцию. А он был чем-то другим: тенью своего отца, продлённой во времени.
Он не учился, не служил, не работал. Жил с матерью, потом один. Картины продавал поштучно, когда нужны были деньги, через одного и того же швейцарского посредника. Никогда не ездил за границу, не держал банковского счёта в обычном смысле. Не имел медицинской страховки. На вопрос немецких журналистов о коллекции он позже скажет фразу, которую я бы вынес отдельно. Что любит свои картины больше всего на свете. Больше людей.
Запомните это. Картины он любил. К наследникам тех, у кого их купил отец, он не написал ни строчки.
И вот тут возникает развилка, на которой, мне кажется, история перестаёт быть просто детективной. Корнелиус не был соучастником своего отца. Он был ребёнком, выросшим внутри секрета, который стал нормой. Дом, где не горит свет. Картины, которые нельзя показывать. Государство, которому нельзя доверять. Это не оправдание. Это попытка понять механизм.
Бернский музей принимает наследство
Корнелиус умер в мае 2014 года, через полгода после того, как о коллекции узнал мир. Завещание удивило всех. Он оставил коллекцию швейцарскому Музею изящных искусств в Берне, институции, с которой при жизни не имел никаких отношений.
Берн оказался в положении, которое его директор тогда назвал «отравленным подарком». Принять? Значит взять на себя ответственность за реституцию. Отказаться? Значит оставить судьбу работ в руках немецких чиновников, которым уже не доверяла половина мирового арт-сообщества.
Берн принял. С условием: всё, что окажется похищенным или приобретённым под давлением, возвращается наследникам прежних владельцев. Всё остальное переходит музею.
Создали Taskforce Schwabinger Kunstfund, потом Gurlitt Provenance Research Project. Работали несколько лет, исследуя каждую работу отдельно. И вот здесь начинается часть истории, о которой говорят меньше всего.
Что вернули. И что нет
К моменту окончания основной исследовательской работы количество работ, по которым удалось доказать факт нацистского изъятия и которые были возвращены наследникам, измерялось десятками, а не сотнями. Часть работ имеет неясный провенанс до сих пор. Часть, по заключению комиссии, относится к личной коллекции семьи и подлежит передаче Берну.
Я долго смотрел на эту арифметику и не мог решить, что в ней правильнее: радоваться возвращённому или огорчаться остатку. Доказать, что конкретная картина в 1941 году в Париже была продана под давлением, через восемьдесят лет почти невозможно. Архивы оккупационных лет неполные. Свидетели мертвы. Наследники зачастую не знают, что именно искать.
Поэтому большинство работ из коллекции Гурлитта остаётся в серой зоне. Не доказано, что украдено. Не доказано, что куплено честно.
И вот тут возвращается тот самый вопрос, ради которого я и сел писать этот текст. Молчание Хильдебранда после войны было ложью. Молчание Корнелиуса в течение пятидесяти лет было соучастием в этой лжи. А молчание архивов, это не их вина. Это последствие.
Картины оказались на стенах в Берне и Бонне, на временных выставках, под софитами и стеклом. Таблички рядом с ними написаны очень осторожно. Так осторожно, что у внимательного зрителя возникает вопрос, который, мне кажется, и должен возникнуть.
Если коллекция отца сгорела в Дрездене, кто и как собрал её заново. А если не сгорала никогда, почему в это верили семьдесят лет. Если у вас есть версия, которая объясняет этот разрыв лучше моей, мне интересно её услышать.