— Вы понимаете, что ваш визуальный шум разрушает нашу эстетическую концепцию отдыха? — Вика, молодая женщина с лицом, вечно выражающим легкое недомогание от несовершенства мира, брезгливо указала пальцем на мои ровные ряды окученного картофеля.
Я на секунду замерла с тяпкой в руках, чувствуя, как внутри закипает праведное возмущение, приправленное горьким разочарованием в нынешнем поколении.
— Эстетическую концепцию? — переспросила я, вытирая пот со лба. — Милочка, это не шум, это еда. Тушеная картошечка с укропом зимой — вот это концепция. А твой бассейн, в котором уже неделю плавают дохлые мухи, — это антисанитария.
— Мама, не заводись, — тихо шепнула мне дочка Лена, приехавшая помочь с прополкой, но я уже не могла остановиться.
Рядом с Викой стоял её муж, Марк. Его дреды были аккуратно собраны в пучок, а в руках он держал стакан с чем-то подозрительно зеленым.
— Мы просто хотим приватности, — подал голос Марк, стараясь придать тону значительность. — Нам тяжело медитировать, когда за сеткой постоянно кто-то... кхм... совершает фрикции над землей. Это очень приземленно. Это давит на чакры.
— Чакры у него болят, — буркнул мой муж, Петр Иванович, выходя из сарая с мотком проволоки. — Слышь, медитатор, ты бы лучше забор подправил, а то сетка к вам заваливается.
— Именно об этом мы и хотели поговорить, — Вика расплылась в приторной улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. — Мы решили этот вопрос радикально. Больше вы нас не увидите. И, что важнее, мы не увидим этот... аграрный апокалипсис.
На следующее утро я проснулась не от пения птиц, а от визга болгарки и глухих ударов металла о камень. Сердце екнуло. Выскочив на крыльцо в одном халате, я замерла от шока.
На границе наших участков работала целая бригада. Наша старая, верная сетка-рабица, по которой так красиво вился вьюнок, валялась в пыли, смятая как ненужная бумажка.
— Что вы творите?! — закричала я, подбегая к рабочим. — Петя, вставай! Грабят!
Из дома выскочил Петр Иванович, на ходу натягивая трико. Его лицо побагровело, когда он увидел выкорчеванные столбы-опоры.
— Вы кто такие? На каком основании имущество портите? — рявкнул он на бригадира.
— Нам заказчик сказал демонтировать, — парень в оранжевой жилетке кивнул в сторону соседского дома.
Там, на террасе, вальяжно расположились Вика и Марк. Вика потягивала кофе, а Марк что-то увлеченно печатал в ноутбуке, даже не глядя в нашу сторону.
— Вика! Марк! — я подошла к воображаемой границе. — Вы с ума сошли? Вы зачем забор снесли? И посмотрите, вы же мне все кабачки перетоптали! Тут же завязь только пошла!
Вика нехотя поднялась и, плавно покачивая бедрами, подошла к нам. На ней был шелковый халат, совершенно неуместный в условиях СНТ «Рассвет».
— Ой, ну не надо этих драм, — она поморщилась, будто от зубной боли. — Кабачки — это расходный материал. Мы ставим здесь современное ограждение. Двухметровый профнастил. Цвет «антрацит». Это стильно, современно и полностью изолирует нас от вашего... быта.
— Какой профнастил? — Петр Иванович даже задохнулся от такой наглости. — По уставу СНТ между участками разрешена только сетчатая или решетчатая ограда! Чтобы свет проходил! Вы мне тут тюремную стену решили возвести?
— Устав писали в прошлом веке такие же любители грядок, как вы, — подал голос Марк, не отрываясь от экрана. — Мы платим взносы, мы имеем право на комфорт. Ваша деятельность — это психологическое насилие над нашими глазами.
— Ах, насилие? — я почувствовала, как во мне просыпается холодная ярость. — Значит, вид труда вас оскорбляет? А есть плоды этого труда вам не оскорбительно? Помнишь, Вика, как ты на прошлой неделе просила у меня «пару пучков кинзы для смузи», потому что в магазине она вялая? Тогда мои грядки твою нежную психику не ранили?
Вика слегка покраснела, но быстро взяла себя в руки.
— Это была разовая акция солидарности, не более. Рабочие, продолжайте!
Бригадир замялся, глядя на моего мужа, который уже стоял на меже, скрестив руки на груди.
— Ребята, — тихо, но веско сказал Петр Иванович. — Я тридцать лет проработал в технадзоре. Если вы сейчас вкопаете хоть один столб для глухого забора без письменного согласия соседей, я добьюсь того, что вашу фирму затаскают по судам. А забор этот вы сами же и будете сносить за свой счет через неделю. Оно вам надо?
Рабочие переглянулись. Один из них положил лопату.
— Хозяин, — обратился бригадир к Марку. — Тут такое дело... Документы на согласование забора есть? Подпись соседей?
— Какая подпись? — Вика возмущенно вскинула брови. — Мы платим вам деньги! Просто делайте свою работу!
— Нет, — отрезал бригадир. — Нам проблемы с правлением и судами не нужны. Мы думали, у вас все схвачено. А тут, извините, самострой чистой воды.
Через пять минут грузовик строителей, обдав нас облаком пыли, скрылся за поворотом. На границе осталась зиять пустота: ни старой сетки, ни нового забора. Только изуродованная земля и раздавленные листья моих кабачков.
— Вы... вы просто дикари! — Вика чуть не плакала от злости. — Вы противники прогресса! Вы держитесь за свои сотки, как будто это золото! Это просто земля, боже мой!
— Для тебя — земля, — спокойно ответила я, хотя внутри всё дрожало. — А для нас — жизнь. Мы этот участок в девяностые на себе вытянули. Детей кормили, когда зарплату не платили. И если ты думаешь, что можешь прийти и диктовать свои правила только потому, что у тебя халат красивый, ты сильно ошибаешься.
— Мы этого так не оставим! — Марк наконец закрыл ноутбук и подошел к жене. — Мы наймем юристов. Мы докажем, что ваш огород нарушает экологические нормы! Вы используете навоз! Это... это токсично!
— Удачи, — усмехнулся Петр Иванович. — А пока вы ищете юристов, будьте любезны, верните на место столбы нашей сетки. Или я завтра же подаю заявление о порче имущества.
Следующие три дня мы жили в состоянии «холодной войны». Соседи не выходили из дома, только заказывали доставку еды. Курьеры в желтых и зеленых куртках то и дело сновали мимо наших ворот, удивленно глядя на отсутствие забора между участками.
— Мам, может, ну их? — Лена раскладывала по банкам первую клубнику. — Пусть бы ставили свой забор. Зато их лиц не видать.
— Нет, Леночка, — я решительно закрутила крышку. — Сегодня они забор поставят, завтра скажут, что наш петух кукарекает не в той тональности, а послезавтра потребуют огород асфальтом закатать. Наглость нужно лечить на ранних стадиях.
В субботу утром к нам приехал председатель СНТ, Николай Степанович — суровый мужчина старой закалки. Видимо, наши «просветленные» соседи всё-таки накатали жалобу.
— Так, — Николай Степанович оглядел поле боя. — Марк, Виктория, выходите на свет божий. Будем разбираться.
Соседи вышли. Вика выглядела так, будто она на приеме у английской королевы, а не на разборках в садовом товариществе.
— Николай Степанович, — начала она певучим голосом. — Мы столкнулись с вопиющей агрессией. Эти люди препятствуют благоустройству нашего участка. Они хотят, чтобы мы жили в колхозе «Красный лапоть». Мы просто хотим эстетичный забор!
— Эстетичный — это хорошо, — кивнул председатель. — А устав читали? Пункт 4.2. Глухие ограждения между участками запрещены. Только по согласованию сторон. Петр Иванович, вы согласны?
— Категорически нет, — отрезал муж. — У меня там малина, ей свет нужен. И вообще, я не в тюрьме живу, чтобы на профнастил любоваться.
— Слышали? — председатель повернулся к молодежи. — Закон на их стороне. И еще... Петр Иванович мне тут бумагу показал. Вы когда столбы вырывали, захватили полметра их территории. Геодезию-то не делали?
Марк заметно сник. Его «просветленный» вид куда-то испарился, обнажив растерянного парня, который привык решать проблемы нажатием кнопки «заказать».
— Мы просто хотели как лучше... — пробормотал он.
— Как лучше для вас — не значит лучше для всех, — подытожила я. — Вы нас называете старичками и огородными фанатиками. Но именно эти «фанатики» знают, где проходит граница их ответственности и чужого права.
Вечером того же дня я увидела, как Марк и Вика, вооружившись лопатами, пытаются поставить на место столбы нашей старой сетки. Смотреть на это без смеха было невозможно: Марк постоянно путался в собственных дредах, а Вика боялась сломать ногти об ржавую проволоку.
— Смотри-ка, — шепнул мне муж, выглядывая в окно. — Трудотерапия началась. Может, к осени и до морковки дойдут?
— Вряд ли, — вздохнула я. — Такие, как они, землю не любят. Они любят только себя в декорациях природы.
Я вышла на крыльцо и громко, так, чтобы они точно услышали, произнесла:
— Марк, ты столбик-то поглубже вкапывай! А то первым же ветром твою «приватность» на наши кабачки завалит. И да, Вика, кинзы больше не проси. Она у меня теперь только для тех, кто не страдает от эстетического шока при виде грядок.
Вика замерла, её плечи мелко задрожали, но она ничего не ответила. Только яростно воткнула лопату в землю — судя по всему, впервые в жизни.
Прошел месяц. Сетка-рабица вернулась на свое законное место, хоть и выглядела теперь немного кривовато после соседского «ремонта». Вика и Марк стали тише воды, ниже травы. Больше никакой громкой музыки для медитаций, никаких обсуждений наших «депрессивных посадок».
Более того, на днях я заметила удивительную картину. Вика, спрятав глаза за огромными солнечными очками, ковырялась в земле около своего крыльца. Там, в маленькой лунке, сидел чахлый кустик петунии.
— Полить не забудь! — крикнула я ей через забор. — Солнце сегодня палит, сгорит твоя красота.
Она вздрогнула, посмотрела на меня, и вдруг... едва заметно кивнула.
— Спасибо, — тихо ответила она.
Я вернулась к своим грядкам. У меня подрастали помидоры, зацветал горох, а в погребе уже ждали своего часа банки с прошлогодним урожаем. Жизнь на даче шла своим чередом.
Молодежь думает, что забор может спасти их от реальности. Что можно отгородиться от соседей, от чужого труда, от самой земли. Но земля — она мудрая. Она не прощает гордыни, зато всегда дает шанс тем, кто готов поклониться ей хотя бы раз.
Вечером мы сидели на веранде всей семьей. Дети носились по траве, муж чинил старый радиоприемник, а я смотрела на закат, который одинаково красиво окрашивал и мой идеальный огород, и пустой, заросший сорняками участок соседей.
— Знаешь, Петя, — сказала я, отпивая чай с мятой. — А ведь забор — это не только про границы. Это про то, что у тебя внутри. Если внутри пустота, то хоть десятиметровой стеной обнесись — счастливее не станешь.
— Это точно, — отозвался муж. — Главное, кабачки спасли. Ты видела, какие они в этом году? Огромные будут!
Я улыбнулась. Пусть соседи строят свои воздушные замки и медитируют на «антрацитовые» мечты. А мы будем просто жить. Трудиться, растить внуков и радоваться каждому новому ростку. Потому что в этом и есть настоящая эстетика, которую никаким профнастилом не закроешь.
На следующее утро я обнаружила у своих ворот небольшую коробочку. Внутри лежала дорогая ароматическая свеча и записка, написанная каллиграфическим почерком: «Извините за кабачки. Мы всё поняли. Марк и Вика».
Я понюхала свечу — пахло лавандой и чем-то городским, изысканным.
— Ну что, Петр Иванович, — крикнула я мужу. — Кажется, лед тронулся. Пойду, отнесу им литровую банку малинового варенья. Пусть знают, что мы, огородники, люди не только принципиальные, но и отходчивые.
Муж только хмыкнул, не отрываясь от чертежа новой теплицы.
А я шла к соседскому дому и думала: может, и правда, не такие уж они и безнадежные, эти зумеры? Просто им нужно было напомнить, что за любым «стильным дизайном» всегда стоят живые люди и живая земля. И что лучший забор — это тот, через который можно перекинуться парой добрых слов с соседом.
А как вы считаете, имеют ли право соседи ставить глухой забор на даче без согласия остальных?