Пруд жил своей жизнью. На том берегу паслась белая лошадь, видно что старая, хвост в репьях. На ветле сидел зимородок, зелёной искрой мигнул и пропал. Вода пахла тиной и рыбой. И не было возле воды той изнуряющей июльской духоты.
Хованцев устроился на мостках, где было его любимое место. Гришка тут же поставил для барина стул, для порядка накрыл его покрывалом. Так и стоял он рядом с барином, помогал насаживать червя. Варвара, как и обещала, не мешала барину. Отошла по берегу в сторону, села на траву, ловко забросила удочку.
- Откуда умение? - тихонько, чтобы не распугать рыбу, спросил Хованцев, удивлённый.
- Отец учил. Он лесничий был. Не стало его три года назад. Теперь я с братом, - она говорила просто, без слез. Не жеманилась перед барином, как делают обычно барышни. Будто всю жизнь его знала. - Он у меня чиновник, по особым поручениям. Но больше по бумагам. А я по жизни.
- Бойкая, - хмыкнул Хованцев. - Замуж не пора?
- Пора. Да никто не берёт. Говорят, своенравна.
- А ты?
- А я и есть своенравная. Не хочу за бестолкового. И за умного, если он злой, не хочу. Да и приданого за мной не больно много. Кому я без приданого-то нужна, да еще с моим характером скверным.
Хованцев замолчал. Барышня напомнила ему кого-то. Молодую Елизавету? Нет, та была тихой. Молодую Агашу? Та была яркой, но покорной. Эта была иной, свободной и независимой даже в своей бедности.
Поплавок дрогнул. Клюнуло. Хованцев подсек. Леска натянулась, удилище согнулось дугой.
- Большой! - крикнул Гришка, хватаясь за сачок.
Вытащили карася. Золотистого, пузатого, с красными плавниками, фунта на три. Хованцев держал его в руках, и впервые за долгое время на лице его появилось что-то похожее на детскую радость.
- Гляди, Гришка, каков черт! Лет десять ему, не меньше.
- Хорош карась, - поддакнул Гришка.
- На уху его. Сегодня всем уха. И дворовым, и крепостным. И этим ревизорам. - кивнул на Варвару.
Карасей они вдвоем с Варварой надергали изрядно. А потом как обрезало, ни одной поклевки.
- Все барин. Жор прошел. Жарко стало. Карась на глубину ушел. Удочки сматывать пора. Не будет больше рыбы.
Гришка вытащил из воды садок чуть ли не доверху набитый карасями. Домой пошли довольные. Особенно радовалась Варвара. Она даже сама попробовала нести эту ношу, да только тяжела ноша-то оказалась.
После обеда, когда жара немного спала, к воротам усадьбы подошёл незнакомец. Старик, с длинной седой бородой, в черном подряснике, но не монах, скорее странник. В руке посох, за плечами котомка, на груди медный крест.
- Пустите переночевать, добрые люди, - попросился он негромко,.
Михеич хотел было прогнать, мало ли бродяг ходит, но Хованцев, проходивший мимо, остановился.
- Как звать? - спросил барин.
- Лука. Лукой люди кличут. А по духу смиренный странник. Из Соловков иду. Домой. Да ноги устали.
- Что на Соловках делал?
- Молился. Грехи замаливал. Свои и чужие.
Хованцев усмехнулся, но велел пустить. Посадить в людской за общий стол, дать ночлег там же. Лука поклонился и пошёл, шаркая лаптями.
Странник оказался говорливым. За ухой, наваристой, с укропом и зеленым луком, он рассказывал байки, как на Соловках белухи к берегу подходят, как монахи хлеб пекут на капустных листьях, как один старец исцелил бесноватую девицу одним прикосновением.
Слушали все, и дворня, и Михеич, даже Мария Николаевна вышла на крыльцо, слушала. Алексея не было, он уехал к соседям. Елизавета Гавриловна осталась в доме, но окно открыла. Слушала из окна.
Лука заметил Фиску . Та стояла у колодца, опершись на коромысло. Посмотрел на неё долго, пристально, потом перекрестил издали.
- Тяжелый у тебя крест, девонька, - сказал он, не подходя. - Но светлый. Не тужи.
Фиска промолчала, но по спине пробежал холодок.
К вечеру небо окрасилось в розовое и лиловое. Над прудом поднялся густой, молочный туман. Караси плескались у поверхности, выпрыгивали за мошкой. На том берегу запел соловей, поздно, уже к ночи, но так сладко, что заслушались даже мужики.
- К чему бы это, - пробормотал Лука и перекрестился. - К добру ли, к худу ли поет. Время то его уж прошло давно. Отпели соловушки. А этот вон как заливается.
Варвара и Андрей Мезенцев устроились в гостевом флигеле, где им отвели комнаты. Придвинув поближе к себе лампу, Варвара писала письмо карандашом, на клочке бумаги.
“Дорогая тётушка, попали мы в странное место. Поместье большое. Помещик груб, но не глуп. Крестьяне забиты, но не сломлены. А ещё есть тут одна девка, Анфиса, внебрачная дочь его, как говорят. И мать её он вернул из дальней деревни. Что задумал не пойму. Но тут пахнет не просто грехом, а какой-то тайной. Может, старости испугался Может, хочет совесть очистить?»
Она задумалась, зачеркнула последнюю фразу. Переписала “Может, хочет по-своему справедливость навести”.
Рядом, в конюшне, Михеич шептался с кучером Прохором:
- Чуешь, Прохор, неспроста эти ревизоры. И странник этот подозрительный больно. Может, подосланы? Может, барина хотят подвести?
- Нам-то что? - зевнул Прохор. - Наше дело маленькое: поить, кормить, да помалкивать.
- То-то и оно, что помалкивать. Язык-то чешется. А ну как лишнего скажешь.
А на скотном дворе Агаша и Фиска сидели на завалинке. Спать не хотелось. Луна взошла огромная, жёлтая, отразилась в пруду .
- Мам, - сказала Фиска. - А тот странник, Лука. чего он на меня так смотрел?
- Бог его знает, - ответила Агаша. - Может, увидел что. Кто ж его разберет. Может, душу твою. Может, беду. Может, счастье.
Фиска положила голову на плечо матери. Где-то вдалеке залаяла собака, потом смолкла. Пруд уснул. Июльская ночь накрыла Верхние Липяги тёплым, тревожным одеялом.
Хованцев не спал. Сидел в кабинете, пил херес из гранёного стакана. Перед ним лежали бумаги, прошение о продаже леса, счета.
Он думал о странном. О том, как Варвара смотрела на него без страха. Как Лука перекрестил Фиску. Как его собственная дочь Маша весь вечер сидела у окна и глядела на пруд, будто ждала кого-то.
- Старею, - подумал он. - Мягкий становлюсь. А барину мягким нельзя. Сожрут.
Но где-то глубоко, там, куда он не пускал даже себя, шевелилось что-то другое. Не любовь, не жалость. Похоже на усталость. Устал быть зверем. Устал бояться, что всё рухнет.
Он взял перо, придвинул поближе тяжелую, из зеленого стекла, чернильницу. Хотел написать что-то, но только поставил кляксу. Задул свечу. Лёг на диван, прямо в сапогах.
Снаружи, под окном, кто-то ходил. Тихие шаги, босые. Заглянул в стекло и пропал. Может, привиделось. А может, Анфиса. А может, сама судьба.
На другой день с утра ревизия в поместье продолжилась. Андрей Сергеевич Мезенцев оказался чиновником дотошным. Не из тех, кто берёт взятки калачами и приживалками, из новых, петербургской выучки. Служил по Министерству государственных имуществ, знал указы наизусть, а крестьянский быт не по бумагам, а по жизни. Сам из обедневших дворян, отец лесничий, мать из мещан. Только вот ни матери, ни отца уже не было. Жили они вдвоем с сестрой. Денег тоже нет, а гордости через край.
Три дня он ходил по деревням Верхних Липягов, заглядывал в избы, щупал запасы зерна, спрашивал стариков, не морили ли голодом, не секли ли безвинно. Михеич ходил за ним тенью, бормотал, отводил глаза, но Мезенцев его одёргивал.
- Михеич, вы мне не мешайте. Я бумаги сверяю. Бумаги, слышите? А ваше дело показывать, а не сказки сказывать.
Проверил он и скотный двор. Там застал Агашу, та выгребала навоз, Фиска таскала солому. Мезенцев остановился, глянул на девку внимательно, потом в книгу записал “Крепостная Анфиса (без фамилии), 15 лет. Мать Агафья Сидорова, 39 лет. Отец не показан. Трудится при скотном дворе. Состояние здоровья удовлетворительное, хотя истощена изрядно”.
Фиска покосилась на чиновника, но промолчала. Только когда он уходил, бросила вслед:
- А вы запишите, что работаем от темна до темна, а едим пустые щи.
Мезенцев обернулся. В его глазах мелькнуло что-то, то ли уважение, то ли вина. Ответил тихо.
- Записал. Дальше не от меня зависит.
Ревизия закончилась ничем. Мор был, но в пределах трех душ, закон не нарушен. Крестьяне на все вопросы о том, не притесняют ли их безмерно, только молчали. Может не умели сказать, а может боялись. Сказать то скажешь, ревизор жалобы запишет, да в город укатит. А им потом с барином здесь оставаться.
Хованцев вздохнул свободно, приказал выдать барана и выкатить бочку браги для трудового люда. Мезенцев отказался от угощения, сказал, что торопится. Но Варвара, его сестра, вдруг загорелась:
- Андрей, давай ещё денёк побудем. Место здесь красивое. Воздух какой. Я давно так не дышала.
Чиновник поморщился, но уступил. Сестру он баловал и любил безмерно. Последняя родная душа на свете. Как ей не угодить. Да и вправду, воздух здесь замечательный. За эти дни личико сестрицы румянее стало. Пусть порадуется.