Каждое утро она входила первой. Ещё до секретарей, до камердинеров, до кого бы то ни было. В комнату, где Екатерина II ещё не была Екатериной Великой — просто женщиной в ночном капоте, с помятым лицом, без белил и без парика. Двенадцать лет. Каждое утро. И ни строчки об этом — нигде.
Ни в архивах, ни в чужих мемуарах. Нигде.
Когда я разбиралась с тем, кто именно видел Екатерину II без её публичного образа, я нашла имена секретарей, философов, послов. Но не нашла ни одного слова от той, что входила к ней каждое утро. Это меня остановило.
Кем была камер-юнгфера при дворе
При императорском дворе XVIII века существовала чёткая иерархия доступа к телу государыни.
Самый внешний уровень — парадные залы, куда допускались сановники и иностранные гости. Уровень средний — личный кабинет, где принимали статс-секретарей. И совсем внутренний — опочивальня и уборная, куда входили единицы.
Камер-юнгфера занимала этот последний уровень. Не знатная фрейлина из дворянской семьи с политическими связями — а женщина попроще, чья задача была сугубо физической: помочь одеться, причесаться, подготовиться к выходу. И раздеться вечером. И снова одеться поутру.
Такая женщина видела то, чего не видел ни один дипломат, ни один художник, ни один философ, с которым Екатерина переписывалась о природе разума и прогресса.
Она видела лицо.
Настоящее, утреннее, без ничего.
Марья Саввишна Перекусихина была именно таким человеком. Единственная из всех, кто имел право войти по первому звонку. Она одевала государыню, она же готовила её ко сну. Рядом с ней Екатерина делилась семейными и любовными тайнами, просила житейских советов. Болотов, наблюдательный мемуарист эпохи, называл её «наипервой любимицей и фавориткой», которой государыня «удостоивала своею дружбой и доверенностью во всём».
Никаких собственных записей. Ни строчки.
Что именно она видела каждое утро
Начнём с того, что скрывал грим XVIII века — потому что скрывал он многое.
Придворная косметика той эпохи не была нейтральной. Белила, которыми покрывали лицо и шею, делались на основе свинцовых соединений. Они создавали фарфоровую белизну кожи — ту, что видна на портретах Рокотова — но разрушали кожу под собой. Годами. Женщины, которые пользовались свинцовыми белилами регулярно, к пятидесяти годам имели кожу совсем не такой, как в молодости.
Румяна накладывались густо, на основе охры или кармина. Так густо, что послы из Европы иногда с удивлением описывали русскую придворную манеру краситься как нечто экзотическое.
Под всем этим было живое лицо.
Ключевский, работавший с первичными источниками, описывал Екатерину в последние годы: она принимала секретарей утром в «белом флеровом, немножко набекрень чепце» — то есть до официального туалета, в домашнем виде. Без грима. Без парика. Волосы каштановые в молодости (она сама об этом писала в мемуарах), к старости прикрытые чепцом.
Камер-юнгфера видела эту женщину до чепца. До первого слоя пудры. До того, как начинался образ.
Она видела следы от подушки на щеке. Она видела, как меняется лицо с годами — то, что ни один портрет намеренно не фиксировал. Художники, писавшие Екатерину, работали по утверждённому шаблону: отступление от «официального лица» не приветствовалось.
Камер-юнгфера работала с оригиналом. Каждый день. Двенадцать лет.
Ни строчки: что говорят архивы
Историки, которые занимаются биографией Екатерины II, знают её внешность из многих источников.
Французский историк Рюльер описывал её в 1762 году: «волосы каштановые, удивительной красоты и блеска», «глаза карие, на свету синеватый отблеск». Сама Екатерина в юности писала: «волосы мои были великолепного каштанового цвета, очень густые и хорошо лежали». Ключевский фиксировал её в старости. Болотов — её характер и манеры.
Но все эти люди видели её одетой. Причёсанной. Готовой.
От тех, кто видел иначе, не осталось почти ничего. От Перекусихиной — ноль. От других камер-прислуга того же ранга — тоже ноль. Пустота там, где должно было быть больше всего информации о реальном облике исторической личности.
Почему?
Четыре причины и одна настоящая
Историки предлагают несколько объяснений, и каждое объясняет только часть.
Первая: неграмотность. Большинство дворовой прислуги в XVIII веке не умели читать и писать. Перекусихина не знала французского, языка, на котором вела переписку Екатерина. Чтобы оставить записи, нужно было уметь писать по-русски или диктовать грамотному человеку. Многие камер-юнгферы просто не имели такой возможности.
Вторая: запрет. Придворный устав требовал абсолютного молчания о том, что происходит в личных покоях государыни. Разгласить увиденное значило рискнуть всем: местом, свободой. Эта норма не была записана отдельным указом — она была частью воздуха, которым дышали при дворе.
Третья: отсутствие спроса. Никто не приходил к Перекусихиной с вопросами. Историки и мемуаристы XVIII века интересовались государственными делами, дипломатическими интригами, любовными историями монарха. Прислуга была невидимой — не потому что намеренно скрывалась, а потому что никому не приходило в голову спросить.
Четвёртая — настоящая.
Перекусихина провела рядом с Екатериной тридцать с лишним лет. Она была рядом при предполагаемом венчании Екатерины с Потёмкиным — как свидетель.
Она была рядом в последние часы государыни. Наследники Перекусихиной получили бриллиантов и жемчугов на полмиллиона рублей — это была не просто щедрость, это была цена тридцати лет доверия.
Такие люди не молчат из страха. Они молчат из понимания.
Понимания того, что некоторые вещи принадлежат только тому пространству, где они произошли. Лицо государыни без грима: не тайна государственная, не государственный секрет. Просто личное. То, что не предназначено для чужих глаз — даже спустя поколения.
Это и есть самый честный ответ на вопрос «но почему».
Что молчание говорит об исторической личности
Екатерина II оставила колоссальный текстовый след: переписка с Вольтером, Дидро, Гриммом, Потёмкиным — тысячи писем. Законодательные трактаты. Собственные мемуары. Пьесы и сказки. Она была одним из самых пишущих монархов в мировой истории.
Но чем больше она писала о себе — тем тщательнее контролировала, какой образ создаётся.
Камер-юнгфера была единственным человеком, который выходил за пределы этого контроля. Она видела оригинал — не текст, не портрет, не официальную биографию, а просто лицо утром, до начала рабочего дня.
И именно она ничего не сказала.
Возможно, это не случайность. Возможно, Екатерина выбирала таких людей — тех, кто понимает без слов, что некоторые вещи остаются там, где происходят. Это требовало особого чутья от обеих сторон: умения видеть и знания, что с этим знанием делать.
Придворный этикет создавал для этого правила. Но никакой устав не объяснит то, что передавалось через тридцать лет ежедневного совместного существования между двумя женщинами — одна из которых была государыней, а другая первой видела её каждое утро.
А вот чего почти никто не вспоминает. Однажды Екатерина сидела в Царскосельском саду рядом с Перекусихиной. Мимо прошёл петербургский франт: не снял шляпы, не поклонился, не узнал государыню. Екатерина сказала, что хочет остановить его и «намылить ему голову» — за неуважение к дамам в целом, а вовсе не потому что не признали.
Это маленькая сцена из жизни двух женщин, одна из которых правила империей. Записали её слова самой Перекусихиной, переданные через третьи руки уже после её ухода. Единственное прямое свидетельство о ней. Одна сцена за тридцать лет.
P.P.S. Рада, что дочитали до конца. Для меня самое пронзительное не отсутствие описаний, а вот эта догадка: может быть, Екатерина именно поэтому доверяла Перекусихиной тридцать лет — что та понимала, что некоторые вещи не нужно записывать.
Напишите в комментариях: как вы думаете, молчание это было верностью или чем-то большим? Мне правда интересно.
