Тридцать лет доступа к самому охраняемому телу в Российской империи. И впервые за всё это время он пишет то, что знал, но никогда не записывал при жизни государыни. Ноябрь 1796 года. Шотландец Джон Роджерсон пишет письмо своему другу, графу Воронцову. Тридцать лет лейб-медицинской службы.
Он пишет про её вес.
Когда я нашла это письмо в архивных источниках, я долго смотрела на одну фразу. Роджерсон написал её только после того, как она ушла. Никогда раньше. Ни в одном официальном документе. Почему?
Шотландец, который знал всё
Джон Сэмюэль Роджерсон приехал в Петербург в 1766 году. Ему было двадцать пять. За плечами диплом Эдинбургского университета и рекомендательное письмо. Впереди — пятьдесят лет в России, из которых двадцать он проведёт как лейб-медик самой могущественной женщины Европы.
Карьера его складывалась постепенно. Сначала придворный доктор с тысячей рублей жалованья. В 1776 году Роджерсон был пожалован в лейб-медики с жалованьем четыре тысячи и чином действительного статского советника.
Но куда важнее чина был доступ.
Роджерсон бывал почти в каждом доме петербургской знати — как врач. Слышал, что говорят. Наблюдал, что происходит. Придворные называли его за это «ходячей газетой»: говорили, что он заходит в Эрмитаж исключительно ради того, чтобы «собирать вести» и разносить их по всему городу. Сама Екатерина II отзывалась об этом не без иронии.
Тело императрицы он знал лучше, чем кто-либо при дворе.
Это не был просто медицинский факт. В XVIII веке лейб-медик монарха знал то, чего не знал никто: реальное состояние государева здоровья. Не то, что объявлялось на приёмах. Не то, что читали послы в дипломатических депешах. А то, что Роджерсон видел сам, записывал в свои журналы и хранил при себе.
Официальный образ: что видел двор
При дворе Екатерины II в её шестьдесят лет складывалась определённая картина.
Императрица работала. Каждое утро — статс-секретари с бумагами. Обширная переписка с Вольтером, Дидро, Гриммом. Законодательные проекты, военные кампании, территориальные приобретения. Она говорила про себя: «Здоровье прежде всего; затем удача; потом радость; наконец, ничем никому не быть обязанной».
Современники отмечали, что она была «проста в домашней жизни» и отличалась умеренностью в пище. Иностранцы изумлялись пышности двора — и казалось, что сама государыня стоит над всей этой роскошью, несколько отчуждённая от неё.
Так выглядела официальная картина.
Роджерсон видел другое.
За двадцать лет службы он наблюдал, как Екатерина прибавляла в весе — постепенно, неуклонно. Богатые застолья, почти никакого движения в зрелые годы, наследственная предрасположенность. Он видел одышку. Отёки. Покраснение лица, которое появлялось всё чаще.
Он пробовал говорить. Она не слушала
«Лекарство помешает моим занятиям; довольно и того, что я посмотрю на тебя», — отвечала она ему. И продолжала работать.
Советы врача она воспринимала как неудобную необходимость. Перед обедом пила рюмку гданской водки — по его рецепту. Иногда принимала холодные ванны. Нюхала табак для «бодрости духа и тела». Это было её представление о заботе о здоровье.
Однажды она сказала про своего лейб-медика: «Мне кажется, кто Роджерсону ни попадёт в руки, тот уже мёртвый человек».
Он смеялся вместе со всеми. И продолжал вести свои записи.
Камер-фурьерский журнал: что в нём есть
Камер-фурьерский журнал — официальная хроника жизни двора. Каждый день. Каждое событие. Не частный дневник, а государственный документ: запись того, что происходило рядом с государыней.
В него записывали кто был на приёме, какова была погода, кто обедал при дворе, когда императрица выходила и когда возвращалась.
В него записывали даже симптомы — когда что-то уже было невозможно скрыть. В ноябре 1796 года, в последние часы, камер-фурьерский журнал фиксировал: «страдания продолжались беспрерывно, воздыхание утробы, хрипение, по временам извержение из гортани тёмной мокроты».
Но в нём не было ни одной точной медицинской цифры. Ни веса. Ни данных о давлении в том понимании, в котором медицина XVIII века могла их оценивать. Ни клинических наблюдений Роджерсона.
Для этого существовал другой документ. Закрытый.
80 килограммов и что это значило в XVIII веке
Ключевая цифра, которую Роджерсон нигде не публиковал при её жизни: к своим шестидесяти годам Екатерина II весила около 80 килограммов.
Для современного читателя это может звучать умеренно. Для медицины XVIII века — это была другая картина.
Врачи той эпохи понимали связь между тучностью и тем, что они называли «апоплексическим ударом». Кровь у полных людей текла иначе, давление на сосуды было другим, риск удара в голову — выше. Роджерсон как выпускник Эдинбургского университета, одной из лучших медицинских школ Европы того времени, знал это отлично.
Он также понимал, что при 80 килограммах, за шестьдесят лет, при той нагрузке, которую Екатерина несла ежедневно, при её категорическом нежелании лечиться, часы работают против неё.
Но зафиксировать это официально — значило создать документ. Документ, который мог стать известен. Который мог попасть к послам иностранных держав. Который мог быть использован против Российской империи в дипломатических переговорах.
Потому это и оставалось в закрытых записях, недоступных никому, кроме самого врача.
Тело монарха как государственная тайна
Здесь и скрыта настоящая загадка истории этого дела.
В XVIII веке тело монарха было политическим инструментом. Здоровый, сильный правитель означал здоровое, сильное государство. Слабый, больной монарх — это был сигнал для врагов, повод для сомнений у союзников, основание для перестановок внутри двора.
Екатерина II строила свой образ десятилетиями. Переписка с Вольтером. Наказ. Присоединение Крыма. Разделы Польши. Всё это требовало образа властного и деятельного человека.
Реальный вес императрицы был государственной тайной.
Роджерсон понимал это лучше кого бы то ни было. Он лечил. И хранил. Хранил знание о том, что за образом «Северной Семирамиды» стоит тяжелеющее тело с нарастающими признаками апоплексии.
За день до апоплексического удара, 15 ноября 1796 года, он попытался в последний раз. Предложил сделать кровопускание, чтобы снизить давление. Она отказалась категорически. На следующее утро выпила крепкий кофе и пошла переодеваться.
Через несколько минут её нашли на полу.
Матрас рядом с кроватью
16 ноября 1796 года Роджерсон вошёл в покои первым.
«Я тотчас же увидел, что она скончалась», — напишет он потом в письме Воронцову. И добавит то, о чём не написал ни в одном официальном документе за двадцать лет: «Преклонные годы и её тучность, так как в последние годы она очень пополнела и отяжелела, предрасположили её к апоплексии — этому наследственному припадку, от которого ушли её братья».
Когда слуги пытались перенести Екатерину, выяснилось, что из-за вывиха её не удаётся положить на кровать. Грузное тело государыни положили рядом с ней, на красный сафьяновый матрас от софы.
Роджерсон сделал кровопускание без особой надежды. Приложили «шпанских мух» к ногам. В девять вечера он объявил, что государыня покидает этот свет.
Три дня спустя Роджерсону поручили официально осмотреть тело. Он осмотрел и сделал рекомендацию: по возможности сократить время прощания с усопшей. Тело не могло долго оставаться в надлежащем состоянии.
Он знал это как врач. Он знал это двадцать лет. Написал правду только тогда, когда больше не нужно было хранить.
А вот чего почти никто не вспоминает. Письмо Воронцову — единственный документ, где Роджерсон прямо называет тучность причиной апоплексии. Во всех официальных бумагах при жизни государыни — ни слова. Камер-фурьерский журнал фиксировал симптомы, не причины.
Роджерсон фиксировал причины — и держал их при себе. Тридцать лет преданной службы означали в том числе вот это: знать то, о чём нельзя писать. И написать об этом только тогда, когда это уже ничего не изменит.
P.P.S. Рада, что дочитали до конца. Для меня в этой истории самое интересное не цифра, а то, что врач хранил это знание двадцать лет и написал правду только в личном письме другу.
Напишите в комментариях: как вы думаете, правильно ли он поступил? Мне правда интересно.