В последний вечер в Тбилиси я сидела в подвальчике на улице Бетлеми. Передо мной – остывшие хинкали, бокал саперави и список из двадцати восьми дел в телефоне.
Список я составила ещё в самолёте по дороге сюда. Узнать, где починить чемодан. Позвонить маме. Перенести встречу со среды на четверг. Написать клиенту, что я приду в офис только после обеда. Купить молотый кофе в дорогу. Двадцать восемь пунктов мелким курсивом.
За неделю в Грузии я отметила галочкой почти всё. Поднялась на Нарикалу на закате. Прошла по серным баням в Абанотубани. Доехала до Мцхеты на маршрутке за пять лари. Попробовала чурчхелу у бабушки на Дезертирском базаре. Заблудилась в переулках Старого города и нашла дорогу обратно по солнцу.
Каждый день начинался с проверки списка. Каждый вечер заканчивался тем же.
Я была собой довольна.
И вот сидела в этом подвальчике с тяжёлым кирпичным потолком, доедала холодные уже хинкали и параллельно прокручивала маршрут на завтра. Обязательно надо ещё успеть зайти на улицу Леселидзе, я там не была. И сфотографировать мост Мира с правильной точки. Подруга советовала ракурс снизу, а не сверху, как у всех.
– Девушка, – раздалось от соседнего столика. – Можно вас отвлечь?
Я подняла голову.
За столиком слева сидел мужчина лет семидесяти. Седой, в тёмном пиджаке поверх белой рубашки, с длинными тонкими руками пианиста. Перед ним стоял бокал красного и тарелка с хачапури по-аджарски, которую он почему-то не трогал.
– Да, – сказала я вежливо. Внутри тихо застонала. Только не разговор на полчаса.
– Меня зовут Реваз. Я тут давно сижу, наблюдаю за вами.
«Тамада на пенсии», – подумала я. Подруга, прожившая в Грузии год, предупреждала: бывшие тамады очень любят разговаривать с одинокими женщинами в ресторанах. У них вся жизнь была про столы, тосты и разговоры с незнакомцами.
– Хорошо, – улыбнулась я и попыталась подобрать вежливый предлог уйти через пять минут.
– Скажите, – он чуть наклонился, – а вы за этот вечер хоть раз посмотрели на стену напротив?
Я машинально посмотрела. На стене висела старая фотография в простой деревянной рамке. Вид Тбилиси сверху, начало двадцатого века. Канатная дорога, церковь Сиони, маленькие домики, прилепившиеся друг к другу, как ласточкины гнёзда.
– Сейчас увидела.
– А до этого, за полтора часа?
Я задумалась. До этого я смотрела в телефон, в тарелку, в окно (там было темно), снова в телефон, на официантку, опять в телефон. На стену – нет.
– Нет.
Реваз кивнул, как будто я ответила правильно. Достал из кармана пиджака маленький блокнот, посмотрел на него, убрал обратно. И задал вопрос, который теперь живёт у меня дома, в Москве.
– А скажите, в этот вечер вы хоть раз были тут?
Я не поняла.
– В смысле? Я в Тбилиси неделю.
– Нет, – мягко сказал он. – Я не про неделю. Я про сейчас. Вот вы сейчас тут?
Я открыла рот и закрыла его. Потому что нет. Я не была.
Я была в среде, в списке, в фотографии моста Мира, в неотправленном письме клиенту, в улице Леселидзе, куда я не успевала. Тарелка передо мной была картинкой. Вино – задачей. Подвальчик – фоном для последнего вечера, который тоже надо было «закрыть».
– Кажется, нет, – сказала я честно.
– Я так и думал, – Реваз поднял свой бокал и чуть качнул в мою сторону. – Знаете, что грустно? Вы сюда ехали полгода. Мечтали. Я слышал, как вы заказывали хинкали, у вас было такое лицо, как будто вы наконец-то дошли. А сейчас вы тут только телом. А душой – уже в самолёте обратно.
Я молча смотрела в бокал.
– У нас есть один тост, – продолжил он. – Длинный, любой грузин его знает. Я переведу коротко. «За то, чтоб мы туда, где мы есть, успели прийти раньше, чем уйдём оттуда».
Он сказал это просто, без театральности, как сообщают факт о погоде. И добавил:
– А вы каждое утро себя спрашивайте. Один вопрос. Я сегодня тут или нет.
Я кивнула. Подумала, что это красиво. Что обязательно запомню. Что напишу подруге. Что вообще можно сделать пост.
И полезла в телефон – записать в заметки.
Реваз посмотрел на меня. Не с упрёком. С такой тихой грузинской печалью, против которой у меня не нашлось защиты.
– Не надо, – сказал он. – Если запишете, забудете. Если не запишете – вспомните.
Я медленно убрала телефон в сумку.
Дальше мы разговаривали ещё минут сорок. Про его внучку Нино, которая учится в Гори на врача и всё время пишет ему голосовые. Про мою работу, которую я попыталась объяснить и поняла, что и сама не очень понимаю, чем занимаюсь. Про то, как он водил такси в девяностые. Как однажды вёз поэта из аэропорта в гостиницу, и поэт всю дорогу молчал, а на прощание сказал ему одну строчку, которую Реваз с тех пор помнит наизусть. Я не буду её здесь приводить. Это его строчка, не моя.
В какой-то момент он встал, оставил на столе купюру, придавил её бокалом и сказал:
– Вы хорошо сидите. Доедайте.
И ушёл, не дожидаясь моего ответа.
Я ещё минут двадцать сидела одна. Хинкали окончательно остыли. Я их доела. Не потому что надо было «успеть», а потому что они были вкусные. Это, кажется, был первый раз за неделю, когда я что-то ела не на скорость.
Когда я вышла из подвальчика, было около полуночи. Воздух пах мокрым камнем, чем-то жареным из соседнего двора и немножко зимним вином. Я медленно дошла до съёмной квартиры, не глядя в телефон.
Не успела на улицу Леселидзе.
Мост Мира с правильной точки не сфотографировала.
***
Вернулась я в Москву три месяца назад. Из тех двадцати восьми пунктов выполнила, кажется, тринадцать. Остальные оказались не нужны.
А каждое утро, когда я просыпаюсь, я задаю себе один вопрос.
Не «что у меня сегодня по списку». Не «что я должна успеть до десяти». Не «во сколько встреча с клиентом». Эти вопросы остались, никуда не делись, я нормальный взрослый человек.
Но первый – другой.
«Я сегодня тут?»
Если ответ «да» – я встаю и иду делать своё утро. Кофе, окно, как лежит свет за стеклом, как пахнет вода из-под крана. Если ответ «нет, я уже в среде, в проекте, в письме» – я ещё лежу пару минут. Просто чтобы догнать саму себя.
Иногда не получается. Дни, когда я не тут с утра до ночи, бывают. Тогда вечером я смотрю в стену напротив – у меня дома над столом висит распечатанная фотография старого Тбилиси, я нашла её в интернете и заказала в рамке через месяц после возвращения. И пытаюсь хотя бы перед сном вернуться к себе.
Реваза я больше не увижу. У меня нет ни его телефона, ни фамилии. Я даже не знаю, действительно ли он был тамадой, или это я сама придумала. Может, он просто пожилой мужчина, который увидел уставшую девушку в телефоне и сказал ей то, что должен был ей кто-то сказать.
Но один вопрос от случайного грузинского деда оказался полезнее, чем три книжки по тайм-менеджменту, две сессии у психолога и месяц утренних пробежек.
Может быть, это и есть Грузия. Не хинкали, не саперави, не виды с Нарикалы. А то, как незнакомый человек за соседним столиком, посмотрев на тебя, спрашивает то, что ты сама себе спросить боялась.
***
А вы сегодня тут? Прямо вот сейчас, пока читаете это – вы здесь, в этом тексте, со мной? Или вы уже думаете, что надо ответить на сообщение в другой вкладке?
Не отвечайте мне. Ответьте себе.
А когда вы в последний раз были «тут» – именно сейчас, без двух открытых вкладок и трёх дел в голове? Что вас оттуда выдёргивает чаще всего: работа, телефон, ожидания других людей или что-то ещё?