Вернувшись к машине, я привалился спиной к холодному металлу кузова и медленно сполз на землю. От усталости и нервозности. Ноги гудели, руки мелко дрожали. Я не стал терять ни минуты, решив успеть выспаться за оставшееся время. Но, оказавшись в относительной безопасности, тело вдруг решило, что его лимит прочности исчерпан. Сознание было взбудоражено, мысли метались, как испуганные птицы в тесной клетке. Я заставил себя перебраться на заднее сиденье, свернуться калачиком и укрыться старой, пропахшей бензином и пылью курткой.
Читать сначала:
Уснуть получилось не сразу. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала та самая картина: мутная, слегка голубоватая толща льда и сквозь неё — взгляд. Не мёртвый, остекленевший, а живой, полный укора и немого вопроса. «Зачем ты потревожил мой покой?» А потом этот взгляд сменялся другим видением: я снова и снова бил киркой по льду, но вместо звонкого «дзынь» раздавался сухой, страшный треск ломающегося металла, и из-подо льда ко мне тянулась высохшая, костлявая рука, пытаясь ухватить за запястье.
Сон был рваным, тревожным. Я проваливался в чёрную бездну и тут же выныривал из неё. Мне снился звук. Не ветра и не капели, а глухой, утробный стон самого ледника. Я просыпался каждые полчаса, резко садясь на сиденье и ударяясь головой о крышу машины. Сердце колотилось где-то в горле. Я замирал, вслушиваясь в звенящую тишину леса. Ни шороха. Ни звука. Только собственное хриплое дыхание и далёкий, едва различимый гул реки где-то внизу. База оставалась безмолвной.
К вечеру, когда небо в узком ущелье стало густо-фиолетовым, почти чернильным, а снежные пики на западе ещё ловили последние, догорающие отблески заката — робкие мазки розового и багрового на сером холсте — я окончательно проснулся. Усталость давила на плечи бетонной плитой, мышцы ныли так, будто я неделю таскал камни. Но вместе с усталостью по венам растекался чистый, холодный адреналин. Он вымывал остатки сна и страха, оставляя лишь звенящую ясность мысли.
Я знал: время уже начинает работать против меня. Оно утекает с каждой минутой, как талая вода по камням, и нужно торопиться.
Я повернул ключ в замке зажигания. Двигатель заурчал тихо, почти неслышно, словно боясь нарушить покой засыпающих гор. Фары я включать не стал — только подфарники. Яркий свет мог бы привлечь внимание кого-то, кто случайно или неслучайно оказался бы на дороге выше села. Дорогу вниз, к серпантину, я знал как свои пять пальцев; она петляла передо мной тёмной змеёй, исчезающей в сумерках.
Машина осторожно поползла по каменистой дороге прочь от базы.
И совсем скоро, внизу, в уже чернильной темноте ущелья, засветились редкие, разрозненные огоньки села — мой главный рубеж и главная опасность.
Это было единственное препятствие на моём пути.
«Только бы никто не вышел покурить», — думал я, притормаживая перед последним крутым спуском.
На подъезде к первым домам я полностью заглушил двигатель и позволил машине катиться по инерции. Шины шуршали по гравию оглушительно громко в ночной тишине. Я затаил дыхание. В окнах было темно. Собаки молчали. Я проскользнул через спящее село как призрак, не оставив после себя ничего, кроме поднявшейся в воздух пыли, которая тут же растворилась в холодном воздухе.
Выехав на асфальтированную трассу, я почувствовал, как напряжение немного отпускает. Здесь я мог дать волю скорости. Я вжал педаль газа в пол, и старенькая машина, взревев мотором, понеслась вниз по серпантину, навстречу спящему городу. Ветер свистел в приоткрытое окно, выдувая остатки сна и страха.
Дорога в город казалась бесконечной. Я гнал машину по серпантину, выжимая педаль, и вглядывался в темноту, которую разрезали только два узких луча света. Ветер свистел в приоткрытое окно, выдувая остатки сна и страха, но в голове моей царил хаос. Мысли, словно испуганные птицы, бились о стенки черепа, и я не мог их остановить.
«Куда меня занесло? Во что я ввязался и продолжаю ввязываться? Ведь теперь я, получается, сам по себе. И тем парням и Алиевичу я больше не друг...»
«Что они сделают, если узнают? — спрашивал я себя, вписываясь в очередной слепой поворот. «Сельчане... Гоча и его напарник. Они ведь считают это место своим. Своей находкой, своей удачей. Они рисковали, таились от Алиевича, ломали кирки об этот чёртов лёд. А я? Я просто пришёл и забрал всё. Для них я стану вором. Самой настоящей крысой, что утащила сыр прямо из-под носа.
Я представил их лица. Не тогда, когда они копали, а при встрече, где-нибудь на турбазе. Злые и холодные глаза, в которых я прочту не только злость, но и страх. Особенно во взгляде напарника Гочи, этого худого и сутулого молодого парня. Он будет прятать глаза, но все равно в них будет читаться страх. Страх передо мной. Потому что я оказался хитрее, сильнее. Я сделал то, на что у них не хватило ни ума, ни смелости. Но страх быстро пройдёт, а вот обида останется. В маленьком селе такие вещи не прощают. Я больше никогда не смогу попасть в их аул, даже если мне нужно будет просто проехать через него. Здесь в горах это легко и просто, несмотря ни на какие федеральные законы. Я стану там навсегда чужим. Предателем.
А Алиевич... — от одной мысли о нём по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с горным ветром.
«Старик этого так не оставит». Его голос зазвучал у меня в ушах — визгливый, полный желчи: «Вы переоценили свой профессионализм!» Он будет унижен. Я не просто нашёл место, я его обставил. Обвёл вокруг пальца самого Алиевича. Для него это не просто потеря денег, это потеря лица. А такие люди, как он, подобного не прощают. Конечно, он не пойдёт в полицию — слишком много грязи всплывёт о его делишках. Но это еще хуже - он будет мстить сам. Подло, исподтишка. Он заплатит, чтобы за мной следили, а при удобном случае... Да, уверен, он не остановится ни перед чем.
Я крепче сжал руль, чувствуя, как немеют пальцы.
«Я остался один». Эта мысль ударила меня наотмашь, заставив на секунду потерять концентрацию на дороге.
Я встал против всех. Для сельчан я теперь вор и чужак. Человек без чести, укравший их шанс на лучшую жизнь. А для Алиевича я — наглец и предатель, посмевший бросить ему вызов. Я оказался между молотом и наковальней.
«И что теперь?» — спросил я тишину салона.
Ответа не было. Только рёв мотора и тёмная лента дороги, убегающая под колёса...
Город встретил меня пустыми улицами и мигающим жёлтым светом светофоров. А еще глухой, ватной тишиной. Я влетел в спящие кварталы Нальчика, и ощущение было такое, будто я попал в другой мир, отделённый от диких гор невидимой, но непроницаемой стеной. Здесь не было ни ветра, ни запаха хвои, только сырой, холодный воздух и жёлтый, безжизненный свет натриевых фонарей.
Улицы были абсолютно пусты. Ни одной машины, ни одного прохожего. Только мокрый асфальт блестел в свете фар, словно чёрное зеркало, отражая редкие огни светофоров. Я мчался по проспекту Ленина, и знакомые с детства места казались чужими и враждебными. Кинотеатр «Восток» стоял тёмной громадой, афиши на нём выцвели и потускнели. Фонтан на площади, который днём всегда окружали дети и голуби, был выключен нас ночь, отчего напоминал громадный, мрачный саркофаг. Я мчался не снижая скорости на мигающий жёлтый каждого перекрестка, лишь периферийным зрением сканируя перпендикулярные дороги. Город спал, и его сон, почему-то казался мне неестественным, почти мёртвым. Конечно же от нервов и от тяжелой усталости. В окнах панельных девятиэтажек не горело ни единого огонька. Лишь изредка где-то на верхних этажах тускло светилось одно окно — бессонница или больной ребёнок — и тут же гасло, словно поддаваясь общему гипнозу.
Моё сердце колотилось в такт оборотам двигателя. Я торопился домой изо всех сил, чувствуя, что все еще стою на «перекрестке» И до конца не решил, сворачивать мне направо, или налево.
Я вдруг резко осознал эту простую, но отрезвляющую вещь: дорога назад всё ещё существует. Мосты не сожжены. Я могу прямо сейчас сбавить скорость, перестать торопиться и ехать домой не затем, чтобы быстро собрать инструмент. Вернуться выпить горячего чаю и лечь в кровать, и никто никогда не узнает. Я просто скажу Алиевичу, что ничего не нашёл. Сельчане останутся при своих надеждах на миллион, а я — при своей спокойной жизни.
«Стоит ли оно того?» — мысль обожгла сознание, как удар хлыста.
Стоит ли содержимое этого чёртова чемоданчика, в котором может оказаться всё что угодно — такого риска? Ведь те двое не дадут мне работать в горах, и могут немало осложнить жизнь. А Алиевич... Алиевич отравит мне жизнь здесь, в родном, любимом городе. Сделает так, чтобы каждый мой день превратился в ад.
Я уже начал притормаживать. Впереди был пустой проспект, залитый мигающим жёлтым светом... Но тут же другая мысль, холодная и расчётливая, ударила в голову: «А если это шанс? Шанс, который даётся одному из миллиона».
Я ведь гид. Всю жизнь я вожу людей по одним и тем же тропам. Смотрю на одни и те же вершины. А тут... тут что-то настоящее. Тайна. Опасность. Возможность вырваться из этой рутины. Второго такого случая в моей жизни просто не будет. Это не просто деньги. Это... свобода? Или билет в совсем другую жизнь?
Сомнения рвали меня на части. Я физически чувствовал эту борьбу внутри.
И вдруг я представил себе глаза того человека во льду. Не укоряющие, а... ждущие. Словно он тоже хотел, чтобы его тайна была раскрыта.
Я с силой ударил ладонью по рулю и вдавил педаль газа в пол. Двигатель взревел, и машина рванула вперёд еще быстрее, разрывая ночную тишину.
«Нет», — подумал я с какой-то мрачной решимостью. «Поздно».
«Мосты были сожжены в тот самый момент, когда я смахнул снег со льда и увидел в руке того ученого, небольшой, железный чемодан, со странной эмблемой. Назад дороги нет.
Вскоре я свернул в свой двор. Старые тополя качали голыми ветвями на ветру, отбрасывая на стены домов причудливые, шевелящиеся тени. Моя машина казалась здесь инородным телом — грязная, заляпанная глиной с горных дорог. Здесь лучше тоже никому не видеть ее в таком виде. Но я и не задержусь.
Я припарковался стараясь встать в самую густую тень. Поднимаясь в квартиру, я двигался бесшумно, словно вор. Соседские двери были надёжно заперты.
В квартире я не стал включать свет. На ощупь я нашёл ключи от подвала — там я хранил инструменты для дома и дачи. Спускаясь по гулкой лестнице, я чувствовал, как каждый шаг отдаётся эхом в пустом подъезде.
В подвале было сыро и пахло бензином. Я быстро нашёл то, что искал: тяжёлую паяльную лампу на ножках и двадцатилитровую канистру с топливом. К ним я прихватил небольшую штыковую лопатку и крепкую монтировку — на случай, если придётся вскрывать что-то серьёзнее, чем замок на чемодане.
Грузить всё это в багажник пришлось с трудом — места почти не осталось. Я бросил взгляд на часы приборной панели: 03:30. Время утекало сквозь пальцы.
Обратный путь был похож на ночной кошмар. Я снова летел по серпантину, рискуя вылететь в пропасть на каждом повороте. Село я проскочил почти так же тихо, как и в первый раз, молясь всем богам, чтобы ни одна живая душа не проснулась от тихого рыка моего мотора, поднимающегося по улицам почти на холостых.
Когда, наконец, впереди показались тёмные очертания базы, я свернул с дороги. Ещё раньше, чем в прошлый раз. Загнав машину глубоко в лес, я забросал её ветками и присыпал снегом так, что с пяти шагов её было не отличить от обычного сугроба.
Часы показывали начало шестого. До рассвета оставалось почти ничего.
Не теряя ни минуты, я закинул на плечо рюкзак с инструментом, взял в руки канистру и тяжёлую лампу и быстрым шагом направился к тропе, ведущей на хребет. Путь был знаком, но каждый камень в темноте казался враждебным. Я шёл напрямик, продираясь через кустарник, чтобы сократить путь и не выходить на открытую тропу.
Сердце колотилось где-то в горле. Я должен был успеть дойти туда до того, как небо на востоке начнёт сереть и первые лучи солнца коснутся ледника.
Продолжение: